— Я знаю тебя, Чейни, — шептал он. — Мы с тобой сидели на утесе над песком, и я утешал тебя и уговаривал не бояться. Мы ласкали друг друга во мраке сича. Мы с тобой… — он обнаружил, что больше не может сосредоточиться, попытался покачать головой и споткнулся.
Чейни поддержала его и, раздвинув тяжелые портьеры, провела в желтую теплоту уединенной комнатки с низкими столами, подушками и циновкой для отдыха, прикрытой оранжевым одеялом.
Поль понял только, что они остановились, что перед ним стоит Чейни, и в глазах ее выражение нескрываемого ужаса.
— Ты должен сказать мне, — прошептала она.
— Ты — сихья, — ответил он, — весна в пустыне.
— Пока люди делятся друг с другом Водой, — сказала Чейни, — все мы можем быть вместе — все мы. Мы с тобой… тоже должны делиться… Я чувствую в себе всех остальных, но делиться с тобой я боюсь.
— Почему?
Он пытался сосредоточить свое внимание на ней, но прошлое и будущее вливались в настоящее и размывали ее образ. Он одновременно видел бесчисленное множество Чейни, в разных местах, в разных позах.
— Меня что-то пугает в тебе, — объяснила Чейни, — Когда я увела тебя оттуда… Я сделала это, потому что чувствовала то, чего остальные не понимали. Ты… давишь на людей. Ты… заставляешь нас видеть!
Поль напряг все силы, пытаясь говорить внятно:
— Что же ты видишь?
Она опустила голову и посмотрела на свои руки:
— Я вижу ребенка… у себя на руках… Это наш ребенок, твой и мой, — она зажала ладонью рот. — Почему мне так знакомо твое лицо?
Наступил момент прояснения, и он увидел, что Чейни вся трепещет.
— Ты хочешь что-то сказать? — спросил он.
— Узул, — прошептала она, все еще дрожа. — Ты не умеешь возвращаться в будущее.
На Поля нахлынуло сочувствие к ней. Он прижал девушку к груди и стал гладить по голове:
— Чейни, Чейни, не бойся.
— Помоги мне, Узул, — всхлипывала она.
Пока она плакала, Поль почувствовал, что наркотик утратил свою власть над ним, окончательно разорвав завесы, скрывавшие неясное мельтешение далекого будущего.
— Ты такой спокойный, — сказала Чейни.
Он нашел в своем сознании точку равновесия и принялся наблюдать за временем, раскинувшимся в таинственной дали. Он маневрировал, стараясь не угодить в паутину бесчисленных миров и событий, осторожно ступая среди них, как канатоходец по проволоке. Он словно стоял на коромысле огромных сверхчутких весов и старался, чтобы ни одна чаша не перевесила.
Он видел Империю, видел какого-то Харконнена по имени Фейд-Рота, который бросался на него со смертоносным лезвием в руках; сардукаров, грабящих его родную планету и намеревающихся громить и Аракис; Гильдию, попустительствующую им и принимающую участие в заговоре; Бен-Джессерит, с его бесконечными схемами человеческой селекции. Все это громоздилось на его горизонте грозовой тучей, которую ничто не могло удержать — только вольнаибы и их Муад-Диб: спящий покуда гигант Вольнаиб со своим неистовым крестовым походом через всю Вселенную.
Поль ощущал себя в самом центре этой системы, на оси, вокруг которой вращалось все мироздание. Он шел по тонкой проволоке мирной, а порой и счастливой жизни, бок о бок с Чейни. Эта картина разворачивалась перед ним — период тихой жизни в надежно сокрытом ото всех сиче, краткий миг между взрывами ярости и насилия.
— Узул, ты плачешь, — прошептала Чейни. — Узул, опора моя, ты отдаешь свою влагу мертвым? Кто они?
— Они еще живы, — ответил Поль.
— Оставь их, пусть доживают свою жизнь.
Сквозь наркотический туман он понял, насколько она права, и в безумном порыве снова прижал ее к груди, воскликнув:
— Сихья!
Чейни погладила его по щеке.
— Я больше не боюсь, Узул. Посмотри на меня. Когда ты меня так держишь, я вижу то же, что и ты.
— И что ты видишь? — отрывисто спросил Поль.
— Я вижу, как мы дарим друг другу свою любовь в минуты затишья между бурями. Для этого мы с тобой предназначены.
Наркотик снова взял над ним верх, и он подумал:
— Ты сильная, Чейни, — пробормотал Поль. — Останься со мной.
— Навсегда, — ответила она и поцеловала его в щеку.
