Лето кивнул и подумал:
Далеко среди цветов он увидел движущиеся человеческие фигуры. Люди размахивали чем-то вроде серпов. Это были сборщики росы. Столь драгоценной была здесь вода, что даже росу собирали до единой капли.
Это прозрение, наверное, одно из самых жестоких: узнать, что твой отец — простой человек, из плоти и крови.
— Поль, я делаю очень скверное дело. Но я должен.
Герцог стоял рядом с портативным ядоловом, специально принесенным в зал перед завтраком. Щупальцы-датчики вяло раскинулись над столом, напоминая Полю гигантское дохлое насекомое.
Герцог не сводил глаз с выходивших на летное поле окон и наблюдал за далекими столбами пыли, вихрящимися в утреннем небе.
Поль сидел перед проектором, в который был заправлен коротенький книгофильм о религиозных культах вольнаибов. Он чувствовал себя неловко от того, что в фильме без конца упоминалось его имя — пленку составил один из Хайватовских экспертов.
Он прикрыл глаза и вызвал в памяти крики толпы.
— Дрянное дело, — повторил герцог.
— Что вы имеете в виду, мой господин?
Лето повернулся к сыну.
— Харконнены надеются обмануть меня, посеяв недоверие к твоей матери. Они не знают, что я скорее готов перестать доверять самому себе.
— Я не понимаю, мой господин.
Герцог снова отвернулся к окнам. Белое солнце уже успело пройти основательную часть своего утреннего пути. Молочные лучи высвечивали облака пыли, застрявшие в глухих расщелинах Большого Щита.
Стараясь говорить тихо и медленно, чтобы сдержать гнев, герцог рассказал Полю о таинственной записке.
— Вы можете не доверять и мне, — произнес Поль.
— Они должны считать, что я им поверил. Пусть думают, что я так глуп, как им кажется. Все должно выглядеть правдоподобно. Даже твоя мать не должна догадываться, что я притворяюсь.
— Но, милорд! Почему?
— Тогда ее реакция не будет естественной. Да, она прекрасная актриса, но… в этой игре слишком высокие ставки. Я рассчитываю выкурить-таки отсюда предателя. Все должно выглядеть так, будто я ни в чем больше не сомневаюсь. А она… ей суждено страдать так, как она не страдала бы ни от чего другого.
— Но тогда зачем вы мне говорите об этом? Я ведь тоже могу вести себя неестественно?
— В этом деле никто за тобой особенно не наблюдает. Ты сможешь сохранить эту тайну. Должен, — он подошел к окну и заговорил, не оборачиваясь. — И еще, если со мной что-нибудь случится, ты расскажешь ей обо всем — что я никогда не сомневался в ней, ни на секунду. Я хочу, чтобы она знала об этом.
За словами отца Поль мгновенно распознал мысли о смерти и быстро ответил:
— С вами ничего не случится, мой господин. Ведь…
— Помолчи, сынок.
Поль внимательно смотрел на спину отца: плечи, поворот шеи, замедленные движения — все выдавало сильное утомление.
— Вы просто устали, папа.
— Я
— Наш Дом не в упадке! — рассердился Поль.
— Вот как?
Герцог обернулся к сыну, и тот увидел темные круги под сурово глядящими глазами и язвительную усмешку.
— Мне следовало бы жениться на твоей матери, сделать ее герцогиней. Но… пока я оставался холостяком, некоторые Дома могли надеяться породниться со мной. Те, у которых были дочери на выданье, — он пожал плечами. — И вот я…
— Мама мне говорила.
— Ничто так не располагает к себе подданных, как бравый командир. Я всегда старался поощрять бравые настроения,
— Ты очень хороший командир, — запротестовал Поль. — Ты очень хорошо управляешь. Люди любят тебя и добровольно идут за тобой.
— Да, моя служба информации и пропаганды одна из лучших, — герцог опять отвернулся к окну, — Аракис открывает нам гораздо большие возможности, чем могут даже подозревать в Империи. Тем не менее мне иногда представляется, что было бы лучше, если бы мы удалились в изгнание, стали опальным Домом. Иногда я просто хочу раствориться среди людей, потому что, чем больше высовываешься…
— Отец!
— Да,
— Мой господин?
