– Господа, я назвал свое имя, но, разумеется, вам оно пока неизвестно. Сюда еще не докатилась моя слава. Очень далеко отсюда лежит прекрасная страна виноградников и оливковых рощ, где зимой цветет мимоза, а в море отражается ясное небо. В этих землях находится город со множеством церквей и дворцов, с мощным флотом и многими богатствами; город, расположенный между гаванью и горами; город, жизнь которого сосредоточена в порту вокруг добротных быстроходных кораблей, где огромные новые механизмы разгружают товары, а в тугих парусах бьется ветер дальних странствий. Этот город зовется Генуей. Оттуда я родом. И там я жил в чести и богатстве до той поры, пока глупость людская или судьба не сделали меня врагом моему городу, так что я отправился в изгнание навсегда, до конца дней моих. И причиной тому стали мои арбалеты. Я уже построил для моего города вороты и лебедки, раздвижные мосты и тысячи других хитроумных механизмов, и всем изобретениям моего ума приписывали силу, которая многим казалась сверхъестественной вплоть до того, что среди простаков и невеж за мной закрепилась слава некроманта. Смелость или страсть к изобретательству побудили меня к тому, чтобы в моем высокомерии я решился бы превозмочь самого себя. Я построил то, что должно было стать венцом моей науки, – удивительную, но вместе с тем весьма простую машину, которая должна была дать моей стране и ее армии невиданную мощь, потому что это была смертоносная военная машина. Она была сделана таким образом, что казалось, будто ею управляют гиганты, а на самом деле даже ослабевший от болезни человек или ребенок могли бы разить врага ее стрелами. Это был пружинный арбалет, лучшее из моих произведений, призванное принести мне мировую славу и признание моих сограждан. Но зависть сильных мира сего и злой рок, который настигает тебя именно там, где ты питаешь наибольшие надежды, поразили меня этим самым арбалетом, которому я посвятил столько любовного труда. У моего арбалета тетива натягивается не вульгарной мышечной силой, а специальным ключом, поворот которого закручивает прочную пружину; укладывается снаряд, устанавливается прицел, и распускается пружина, и снаряд вылетает, как будто бы выпущенный гигантской силой. Даже старцы, малые дети и убогие, вооруженные этой необыкновенной машиной, могут участвовать в битве с неприятельской армией. Но когда я представил совету свое любимое детище, безумцы разразились смехом, ослепленные завистью, и объявили мне, что руки генуэзцев не нуждаются в пружинах и что им по плечу выиграть любую битву, не прибегая к военным хитростям. И тогда, раненный отказом в самое сердце, я продал свое орудие пизанцам. Это было время, когда у пизанцев, много раз побежденных генуэзцами, осталось мало воинов, и кораблями их правили дети и старики, а также те, кто провел жизнь за чтением пыльных фолиантов. Не могли никак надеяться на победу пизанцы, разве что с помощью нежданного чуда. Этим чудом и стали мои арбалеты, которые пизанцы делали сотнями по моим чертежам. И получил я от них тридцать французских эскудо. И был я навсегда изгнан из Генуи и заочно казнен[5], чтобы никогда я не смог вернуться в столь любимый мной город. Теперь я продаю свои изобретения по всему миру, я, бездомный изгнанник, скитающийся по заснеженным горам, вдали от моря, небесно-голубую зыбь которого я привык видеть каждый день.
И тут он замолчал, помрачнел и выпил из своего кубка.
– А на эти тридцать эскудо, – добавил он, – я купил повозку, двух лошадей и три меры бронзовых колокольчиков.
– Три меры колокольчиков? – переспросила маркиза.
– Да, мадонна. Тех колокольчиков, чей звон вы, вероятно, слышали при моем приближении. В пять эскудо мне обошлась повозка, в двадцать – две лошади, которые отлично ходят и под седлом; у меня оставалось пять эскудо, которые я решил перевести в капитал, купив на них колокольчики, которые звенят почти как серебряные. Эти эскудо были у меня последними, и мне следовало потратить их с толком.
– Я никак не могу понять, мессер, – вступил в разговор герцог, – почему вы решили, что потратите их наилучшим способом, приобретя три меры колокольчиков…
– Потому что, монсиньор, в мире для меня не осталось ничего прекрасного, и мне хотелось, чтобы по крайней мере перезвон колокольчиков напоминал мне о минувших радостях или предрекал грядущие, буде они появятся! И если в моем сердце нет места радости, мне стоит притвориться, что где-то она все же есть, а где – мне неведомо, но я должен сообщить о ней имеющему уши, потому что это главное в жизни, как и то добро, что в мире совершается, ибо там, где нет радости, ее нужно создать, притвориться, что она есть, и донести ее до других.
И после паузы он добавил:
– Мои лошади радуются этим колокольчикам, которые облегчают им тяготы подъема в гору и трудности путешествия в тумане.
