– До завтра сможем.
– Прекрасно. Тогда отдыхайте, а мне нужно кое с кем поговорить. Думаю, к ужину принесу тебе хорошие новости.
Он ушел, прихватив с собой и рисунок, и металл. Грейцель осталась на террасе одна. Вечернее солнце, неторопливо спускалось все ниже к горизонту, округа наполнялась обычными вечерними звуками.
Закрыв глаза и подставив лицо солнцу, она вспоминала другой вечер. И совсем другой разговор. Сколько лет прошло, семь, восемь? А как будто целую жизнь назад.
Тогда ей только что исполнилось шестнадцать. И был точно такой же тихий вечер, только уже была осень, как раз накануне Тэйцевас. Дома с родителями она осталась одна – старшие братья уехали по хозяйственным делам. Несколько дней подряд, дождь лил практически без перерыва, но сегодня, словно специально перед начинающимися завтра праздником, тучи разошлись, а все еще щедрое осеннее солнце подсушило лужи и грязь, так что мама позвала всех ужинать сюда, на балкон. Тогда все и случилось.
– Что? – Дикфирд не поверил своим ушам. – Я не ослышался. Грейцель? Что ты решила?
– Я решила подать прошение на зачисление в воинскую школу. При гарнизоне. А затем – в Академию. Если, конечно, пройду отбор.
Вообще-то, она заговаривала об этом не впервые, и он всегда отшучивался, мол, пока не исполнится шестнадцати лет, все это останется лишь планами. А планы, бывает, со временем меняются.
– Ты это серьезно?
– Абсолютно.
Гри успокаивающе положила руку на ладонь мужа
– Грейцель, ты говоишь о воинской школе в Аверде?
– Да, я уже все узнала. Но я несовершеннолетняя. Поэтому нужно согласие родителей.
Она с надеждой посмотрела на отца и мать.
– Вы мне его дадите?
Гри вопросительно посмотрела на мужа. У нее, разумеется, было свое мнение относительно просьбы дочери, но так уж было принято в семье – окончательное решение принимал Дикфрид. Этот обычай супруги привезли с холодного Севера.
Отец с ответом не спешил.
– Послушай Грейцель, – наконец сказал он. – Скажу тебе честно – мне это не кажется хорошей идеей.
– Я…
– Подожди, дай договорить, – он поднял ладонь, прерывая всякие возражения. – Объясни мне – зачем это тебе нужно? И почему – именно сейчас?
– Но, папа, – удивленно спросила Грейцель, – мы же договаривались!
– Мы не договаривались, – возразил Дикфрид. – Мы говорили об этом, но своего согласия я тебе не давал, не путай. Так зачем тебе это нужно? И почему сейчас?
– Ты же знаешь – я всю жизнь мечтала об этом. Мне всегда было это интересно. А тут – такая возможность!
– И это все?
– А разве этого мало? – вопрос поставил Грейцель в тупик.
– А ты считаешь, что этого вполне достаточно?
– Ну да. А что?
– Тогда я немного расскажу тебе, о чем я мечтал, не возражаешь? – Дикфрид откинулся на спинку стула. – Имея двоих сыновей, на которых я смогу спокойно оставить все тяжелые дела, я мечтал видеть свою единственную дочь хозяйкой красивого дома у каналов в Аверде. Я никогда не хотел, чтобы ты проводила свои дни в безделии, ты это знаешь, но считал, что ты сможешь заниматься массой других интересных дел: читать книги, слушать, или даже писать музыку, рисовать, учиться чему-то. Да мало ли есть занятий, на которых не нужно надрывать спину?
Он посмотрел ей в глаза:
– А теперь ты спрашиваешь меня – не дам ли я своего согласия на то, чтобы ты потратила следующие четыре года, таская на себе тяжелые железяки, надрываясь на ежедневных тренировках и, возможно, после этого отправилась на клочок земли среди болот или в какую-нибудь промерзшую насквозь крепость, еще лет на десять? Знаешь, о чем ты меня просишь? «Отец, – спрашиваешь ты – Я так хочу пожить среди здоровых мужиков, от которых несет потом, как от скота после работы на пашне! Я мечтаю постоянно терпеть их ругань, плевки и попытки хватать меня за разные места. А еще – я мечтаю о том, чтобы какой-нибудь, нажравшийся на обед маринованного лука с бобами цвард, орал мне в лицо, что сейчас он будет пинать меня сапогами в живот, если я сию же секунду не поднимусь с земли, случись мне упасть без сил, когда я буду бежать, истекая потом и кровью на стертых сапогами ногах. Дашь ли ты мне свое разрешение на это?»
– Дикфрид… – Гри тихонько коснулась его ладони.
Он погладил ее по руке, показывая, что все в порядке. Грейцель же слушала отца с побледневшим лицом.
– Значит, ты своего согласия мне не дашь? – тихо спросила она.
– Нет, Грейцель, не дам. Я объяснил тебе – почему. Если твоей мечты достаточно, чтобы просить меня о чем-то, то моей достаточно для того, чтобы тебе отказать.
Девушка опустила голову.
– Но чтобы ты знала – я понимаю, что через два года мой запрет не будет иметь для тебя значения. И тогда, ты можешь поступать по собственному желанию, не оглядываясь на мое мнение. Я не дам тебе своего согласия сейчас, но не могу запретить тебе проживать свою жизнь, согласно своим, а не моим планам. Это все, что я могу тебе сказать. Думаю – это разумное решение. Что скажешь?
– Я понимаю, – Грейцель отложила вилку и поднялась из-за стола. – Спасибо, все было очень вкусно, но я, наверное, пойду к себе. Голова разболелась.
– Грейцель?
