– Боюсь, Райскому нечего будет предъявить. Границу он не переходил. Дошел только до заставы. А это не попытка. Райский чего-нибудь еще высидит в камере. До этой мысли он еще не дошел, поэтому надо спешить, пока он не прозрел. Правда, есть заявление матери о хищении драгоценностей. Но как только дело запахнет судом, она от своего заявления откажется – все же мать! Скажет, обещала ему раньше, вот он и взял. Так что это тоже рассыплется как карточный домик. И пойдет себе Райский на свободу, а мы останемся со своими уверенными предположениями. А нам нужен тот, кто стоит за ним, что этот икс есть – даю голову на отсечение. Я попробую кое-что проработать вокруг Райского…
– Возьмись за Катю Маслову. Будь поделикатнее, девочка пережила целое потрясение. Видно, морально не готова к совершению таких актов. Врач говорит, нервная система у нее расшаталась, – сочувственно промолвил Лазарев.
– Кололась, наверно.
– Врач ее осматривал, признаков уколов на теле нет.
– Тогда, может, травку покуривала.
– Если бы было, она бы сейчас с ума сходила и требовала. Думается, девочка она хорошая, все-таки из деревни приехала, и город ее не успел развратить. Суд, возможно, отрезвил. В общем, давай за дело, Алеша, времени у тебя практически нет. А тут еще один антисоветчик объявился, листовки для солдат готовил. Кто-то заказывал, руководил – будем и в этом направлении работать. Давай за дело, а я иду к руководству… Надо же проинформировать начальство.
Иногда Александра Зиновьевна уходила рано из дому, и Феликс нежился в постели на китайских подушках, под югославским одеялом, на шведских простынях. Ему не было скучно без хозяйки, он спал до полудня, потом поднимался с кровати, чтобы достать из серванта бутылку армянского коньяка. Ставил ее у постели, курил американские сигареты «Мальборо», в избытке имевшиеся в этом доме, и не торопясь прихлебывал спиртное прямо из горлышка. Когда в бутылке оставалась половина напитка, Феликс чувствовал умиротворение и его тянуло в лирику. Черняк доставал из шкафа старинную цыганскую гитару в чехле и, снова разлегшись на кровати, начинал петь песни, которыми пробавлялись зеки на зоне. На гитаре он научился играть, когда еще мальчишкой увлекся этим инструментом, ему тогда очень хотелось выделиться среди приятелей и он проявил достаточную силу воли, чтобы научиться бренчать и петь под гитару. Голоса у него, в прямом смысле слова, не было, но «под балдой» он у него прорезался, и Феликс наслаждался своим искусством.
Когда приходила Александра Зиновьевна, она не выказывала никакого недовольства, что он пил в ее отсутствие, сама не отказывалась от рюмки-другой и требовала от него ласк и любви, что он ей и давал со всем пылом не растраченных на лесоповале мужских чувств.
По природе у Черняка была деятельная натура, и ему хотелось что-то творить, в чем-то участвовать. В воровские дела он лезть не собирался и подкреплял свое нежелание заняться старым наказом покойного Жигана, что это дело не для него. И хотя он помнил, что Жиган ему пообещал какую-то работу, которую ему должна организовать Александра Зиновьевна, с этим вопросом он к ней не лез и продолжал жить в наслаждениях. Однако воровской дух все же пропитал Черняка, и он решил заняться тем, что профессионально стал обыскивать ее квартиру. Он обшарил все закоулки, простучал все стены, прощупал шкафы, поискал вторые днища в буле и серванте, но ничего, что его интересовало, найти не мог. А интересовали его деньги. Хотя они свободно лежали в ящике буля, это не устраивало Феликса: раз есть свободно деньги, размышлял он, то должно быть и место, откуда они извлекаются. Как-то утром, едва хозяйка уехала на какую-то работу, Феликс, отхлебнув пару больших глотков из коньячной бутылки, принялся ползать по полу и методично простукивать паркетные плиты. Наконец «счастье» ему улыбнулось: порог комнаты издал пустой звук, и Феликс быстро нашел съемные плиты. То, что он увидел, заставило его присвистнуть: в тайнике лежали пачки долларов, фунтов, три бриллианта и двадцать тысяч рублей. Черняк отпустил длинную витиеватую нецензурную фразу без адреса, поворошил эту кучу валюты и стал было засовывать все эти богатства в целлофановую сумку. Однако, поразмыслив немного, он высыпал все на пол и аккуратно сложил деньги в тайник, закрыв его так же незаметно, как было раньше.
– Куда спешить! Курочка несет золотые яйца, не будем рубить головку, – пробормотал он. – Прихватить всегда не поздно. Да и съезжать с квартиры пока не собираюсь. Атанда! – не понятно к чему произнес он последнее слово, увиденное им во французском журнале, но показавшееся ему чрезвычайно красивым.
Дальше жизнь опять пошла своим чередом: спал, пил, наслаждался с хозяйкой любовью, иногда прогуливался по Невскому.
Как-то вечером, когда они ужинали, раздался телефонный звонок. Соколовская взяла трубку и долго слушала кого-то. Потом вернулась к столу с явно испорченным настроением.
– Что случилось? – спросил Черняк, опрокинув в рот очередную порцию коньяка.
