— Поль, а Поль? — я осторожно погладил по голове сладко спящую жену.
— Аах, — зевнула она и, открыв глаза, спросила: — Чего тебе?
— Чего я натворил то? — уже по взгляду понял, что теребить Полину посреди ночи было большой ошибкой.
— Меня разбудил! Этого мало?
— Да, нет… Кроме этого?
— А, кроме этого, в лягушку превращу, за то, что дурацкие вопросы задаешь! Что стряслось то у тебя, говори прямо?!
— Так… Сны мне снятся… Опять.
— Я ни при чем, это меч твой.
— Что меч? Он железный! Мне вообще ничего и никогда не снится! За всю жизнь такие случаи по пальцам пересчитать! И в половине из них ты виновата!
— Сказано тебе! Меч эти сны тебе посылает! Мое дело — сторона.
— А я говорю — он железный!
— Железный… да не бездушный.
— Ты чего несешь? Еще скажи у избушки твоей душа есть, сейчас на курьи ножки вскочит и убежит!
— Послушай, умник, ты, когда свои моторы делаешь, душу свою в них вкладываешь?
— Так это просто выражение такое. Иносказательное.
— Иносказательное… Бог, создавая этот мир, во все свою душу вложил. И в тебя тоже. Есть у тебя душа? То-то же. А через тебя и в моторы твои. Через кузнеца, что меч ковал, через воинов, которые им рубились, его частица и в клинок попала. Чем больше человек отдается своему делу, тем большую душу в него вкладывает, так и в это «железо» вложили многие и немало.
— Этак у меня вся душа на клочки пойдет, если моторы на конвейер встанут.
— Не ерничай. Когда вкладываешь душу во что-то, ее больше или меньше становится?
— Ээм… Больше, наверное. Чувствую. Противоречие какое-то. Разделяя приумножаешь?
— Не совсем, Сема. Бог есть любовь. Она объединяет, сливает души в одно целое. Закончишь свой жизненный путь в любви к Богу, который тебя тоже любит — воссоединишься с Ним. «Воссияете в Боге» — слышал? Там и все светлые души от начала. И частицы тебя вернутся на Землю, приумножатся и вновь вернутся к Богу. Так-то — Полина многозначительно помолчала и вдруг спросила: — Ты ведь любишь свой меч?
Я как-то не задумывался над этим вопросом. Да, он мне почему-то очень дорог, но можно ли это назвать любовью?
— Не знаю, наверное…
— Так чего ты удивляешься, что он к твоей душе прикоснулся и сны тебе посылает? Ведь нет у него другого способа сказать тебе важное. Ты когда по утрам скакал, о чем думал?
— Да я все время об одном и том же думаю!
— Вот. А он тебе ответил и подсказал. Да еще утешить попытался, показав, что он твоими руками сам собой пожертвовал, а не ты его искалечил. Ой!
— Та-а-а-к! Ты что же, сны мои видишь?!
— Ну Сем… Я ведь тоже тебя люблю.
— Что-то ты мне не договариваешь!
— Наоборот! Слишком много уже сказала!
— Угораздило же на ведьме жениться! Гадай теперь, что выкинет.
— Не выкину, не беспокойся. Крови ведь много видел? Все, жди, родня скоро пожалует.
— Нет у меня никого.
— Нет, так будет. Сын. Завтра же с утра меня в больницу отвезешь, примета верная.
Тридцатое сентября стало со временем одним из самых шумных наших семейных праздников, но в 1930-м году мне было не до смеха. Жена третий день лежала в роддоме, а я, не уходя с ЗИЛа, как и остальные мотористы, готовил первое шасси «пятитонки». Лихачев, едва только получив известия из МИСИС, что сплавы, входящие в представленный образец, работоспособны до семисот градусов вместо трехсот обычной стали, распорядился ставить некондиционный двигатель, со старыми кольцами, на автомобиль, чтобы не задерживать испытания. Несмотря на то, что металлургам еще требовалось время на опытную плавку и исследования свойств новых марок стали, которых оказалось аж пять, по числу слоев, входящих в единичный пакет. К счастью, директор не стал рассказывать, откуда у него взялось это богатство, чем спас от растерзания само лезвие меча. Впрочем, думаю, оно мало бы дало информации, кроме уже имеющейся, его можно было исследовать только крупными кусками, не разделяя на слои, которые в черенке значительно толще, чем на лезвии. Да и термообработка разная, клинок должен быть очень упругим, а вот черенку это противопоказано, чтобы удар в руку не отдавало.
— Кто бы мог подумать! — не переставал удивляться Лихачев. — А ты, Петрович, молодец, верно подметил! Это ж благодаря нашему заводу теперь новое направление в металлургии начинается! Раз мы зачинатели, то имеем право назвать его. И назовем в честь нашего завода — зилизм!
— Хм… Иван Алексеевич! — стоящий в группе рабочих Евдокимов извиняющимся тоном охладил пыл директора. — Звучит как-то не очень. Да что там, плохо звучит! Какое-то другое название нужно. Да и заслуги нашей в этом деле нет, вон, Семен без нас обошелся. В его бы честь и назвать.
— Это как? Любимизм или любимовизм, что ли? Это звучит? Похабщина какая-то получается. И как это, заслуг наших нет? А кто организовал все? Кто думать и искать Семена в нужном направлении заставил? Да и жирно ему будет, науку в его честь называть, вот в партию вступит, тогда подумаем еще.
