Наёмник сделал ещё глоток из бутылки и потряс её в руке — внутри оставалось буквально пара скромных глотков — после чего встал на цыпочки и поставил бутылку на каменный постамент Одинокого Дозорного. Десятки презрительных взглядов облепили его в этот момент, и даже возвращённые с пустошей да бесчестные мелкоглазые отшельники смотрели на него с неодобрением, но Финн лишь ухмыльнулся. После этого он запустил руку в карманы своих штанов и извлёк от туда пару серебряных колец, что идут в империи за деньги. На одно из таких колец можно было бы достойно жить целый месяц.
— Но если у тебя есть своё пророчество, я с радостью послушаю и даже поставлю немного денег. Как тебе, а? Ставлю два серебряных, что парень так или иначе уже до конца дня с Создателем познакомится.
— Ты говоришь уверенно, — заметил Король. — Как будто и правда пророчествуешь.
— Если на твоё судилище пришла тьма народу, то ты точно перешёл дорогу важному и мстительному ублюдку. А за такие переходы уйти без оплаты не получится, как ты ни старайся.
— Но мы же однажды ушли, — сказал Бартл. — Ты-то уж точно отделался очень легко на мой взгляд. На месте того градоправителя я бы тебя вздёрнул на ближайшем суку при первой же возможности, даже если бы мне на выкуп предложили твой вес золотом.
— Спасибо, Бартл, — Финн доверительно положил руку на плечо брата, — Это значит для меня очень много, я это ценю. От всего сердца, спасибо.
Бартл усмехнулся и смахнул с себя изувеченную ожогами руку брата, на что тот лишь рассмеялся и вернул своё внимание хозяину птиц:
— Ну так что скажешь, приятель? Два серебряных на смерть обвиняемого! Годится?
Риг бросил на болтливого наёмника гневный взгляд, который тот заметил, но ответил лишь пьяной улыбкой.
Маленькая птичка прилетела и села на голову слепого юноши, замерев неподвижно.
— Многое может случиться, мастер Финн, и сын кузнеца может ходить подле короля, и король заплатит за кузнеца многократно, — слепой юноша неспешно кивнул. — Годится.
Если Финн и собирался что-то сказать в ответ, то не успел. Волна голосов прошлась по толпе, и людская масса встрепенулась, подобралась, точно проснувшийся от резкого шороха зверь. Хоть Риг и не видел ничего поверх множества голов, он знал что произошло.
К Ступеням вели Кнута.
Никто не стал кричать ему оскорбления или насмехаться над ним, но и слов поддержки никто тоже не высказал. Точно водная гладь после брошенного в неё камня, толпа людей поволновалась, но вскорости успокоилась и обернулась полным молчанием. В наступившей тишине было слышно, как звенят кандалы.
Не было сомнений, что заковать Кнута было идеей ярла. Придать тому вид опасного безумца, душегуба, который при первой возможности набросился и растерзал бы каждого — всё это очень похоже на его образ мысли. Когда же Кнут начал восходить по ступеням, каждая из которых была выше предыдущей, при том, что и первая была не сказать чтобы низкой, стала очевидна и другая низость Торлейфа, сковавшего руки Кнута. Получивший обвинение в убийстве, Кнут должен был возвыситься на девятую ступень из двенадцати, что и обычному человеку было непросто, а после двух недель в клети, на воде и хлебе, с несвободными руками — даже представить кажется нелепым.
Но Кнут поднимался, с прямой спиной и поднятой головой, во всяком случае, поначалу. После движения его стали медленнее, голова опустилась, плечи поникли, и к пятой ступени стало слышно, как звенья его цепи стали стукаться о камень, а на шестой — его тяжёлое дыхание. На восьмой ступени он замер, шатаясь точно больной или помешанный, и лишь чудо не позволило ему свалиться вниз. Попроси он помощи в этот момент, никто бы не осудил его, но Кнут был сложен из другого камня, и резким движением он не столько забрался, сколько запрыгнул на девятую ступень, повернулся к толпе, тяжело опираясь локтем о десятую, и крикнул голосом сиплым, задушенным, но неизмеримо громким:
— Пришли судить сына Бъёрга? Поднять его на Ступени⁈ Судите лучше Кнута, по прозванию Белый — он поднялся сам!
Прямо посреди площади стоял Ингварр Пешеход, и занимал он место троих человек разом, возвышаясь даже над высокими. Ни одна лошадь не могла выдержать вес его тела, и потому с юности ходил он исключительно пешим ходом — настолько был он велик ростом и габаритами. И когда он поднял в воздух правый кулак, все это видели.
— Добро! — крикнул он, не тая голоса, и голосом этим можно было посрамить упавшие горы.
— Добро! — отозвались на другом краю площади.
То тут, то там поднимали ворлинги кулаки, и то тут, то там звучали одобрительные выкрики, все громче и все увереннее. Невольно Риг почувствовал приятное, тёплое самодовольство внутри себя — не всё ещё кончено, и они с братом ещё могут посрамить этот нелепый суд.
Но все выкрики и поднятые руки разом пожухли, точно горелая трава, когда из-за угла вышел ярл Торлейф Золотой с его малой дружиной. И так, в один момент, точно по щелчку пальцев, Риг и Кнут снова оказались одни.
