А потом все услышали, как в голос засмеялся Вэндаль Златовласый. Смех этот был невесёлым, но искренним: так смеются, когда идущий рядом падает в грязь, когда проткнёт себе ногу собственным мечом незадачливый товарищ, или каким другим способом человек опозорит себя перед людьми. И этим недобрым смехом Вэндаль выделил себя среди прочих, но не сказал после этого ни слова и просто ушёл с площади, всё ещё немного посмеиваясь.
Йоран проводил Златовласого взглядом, а после отвернулся и отошёл в сторону, встал возле Каменных Ступеней с гордо поднятой головой и взглядом, уходящим в даль. Будто бы сделал что-то достойное, а не наговорил только что на честного человека.
Равнитель меж тем вызывал следующего обвинителя.
Им оказался хозяин питейного дома, Мизинец Олаф. За всю свою жизнь он не держал в руках ничего тяжелее кружки медовухи, счастье своё вырастил на теле покойного отца и его трудах, а потому получил за всю свою жизнь лишь восемь звеньев для своей цепи. Её он с некоторой неохотой передал на хранение Вальгарду, а после поведал, что слышал в ту ночь разговор Йорана и его приятелей, и что все сказанное Йораном — чистая правда. Той ночью не помышляли эти четверо достойнейших из людей ни о чём ином, как о помощи голодающему воину и его непутёвому брату, и каждый из них отдал на обмен столько денег и ценностей, сколько смог, а потом и ещё немного сверху.
После этих слов обвинитель покопался в карманах и извлёк на всеобщее обозрение несколько ворейских монет, сказав, что именно этими самими монетами благородная четвёрка и расплатились с ним за съестные припасы. То были обычные монеты, которые ходили в питейном доме из рук в руки каждый день и не было на них ничего, что подтвердило бы слова обвинителя, но люди слышали его слова, видели «доказательство» в его руках и можно было не сомневаться, что многим дуракам этого будет довольно.
Невольно Риг стал думать, а скольким людям на этой площади вообще есть дело до правды и понимают ли они, что на глазах у них происходит вовсе не судилище? Он в принципе не обольщался на людской счёт, и понимал, что большинству куда важнее, как их корова разродится, что крышу надо починить, приданое для дочери собрать или что дом старшему сыну с его новой женой отстроить надобно. Кто сидит во главе длинного стола многих жителей Бринхейма если и беспокоило, то далеко не в первую очередь.
Равнителю Вальгаду точно было не всё равно — ставленник ярла, безвольная марионетка. Услышанного от Мизинца ему было достаточно, и он добавил восемь звеньев в обвинительную чашу, после чего слово взял третий достойный свидетель: мать одного из погибших. Она ничего не видела и не знала, но долго и со слезами на глазах рассказывала, каким замечательным человеком был её единственный сын, прежде чем сорвалась внезапно на крик. Тыкая тонким, дрожащим пальцем в сторону Кнута, она осыпала его проклятиями, короткими и бессвязными, но преисполненными настоящего горя. Её увели насильно, а четыре звена её цепи пополнили обвинительную чашу, словно в её словах был хоть какой-то реальный вес.
Четвертым против Кнута говорил Свейн Принеси. Был он пока всего в одном походе, но умудрился собрать шесть звеньев в дополнение к изначальному, а также потерять глаз и едва не лишиться руки. Кнут был с ним в том походе, отмечал воинские умения и храбрость, порой граничащую с безрассудством, и в целом хорошо отзывался о парне, пусть даже был он сыном рабыни и безотцовщиной. Но храбрый или нет, Свейн все же вышел из Лердвингов, был их верным подпевалой да прислужкой, а потому удивляться его появлению на первой ступени смысла не было никакого.
Одноглазый парень знал о произошедшем не больше матери погибших, и вместо этого начал возводить напраслину на самого Кнута, вспоминая их совместное плавание. Рассказывал он про его несговорчивость и суровый нрав, про неподчинение приказам капитана и жадность при дележе добычи. Последнее так уже само по себе могло вызвать лишь смех, и Ригу показалось, что пару смешков в людской толпе он действительно услышал. Особенно Свейн выделил излишнюю жестокость Кнута в бою, не знающую удержу до такой степени, что казалось, попадись ему в этот момент на пути собственный брат, тот зарубил бы его не моргнув и глазом. Покончив со своей клеветой, Свейн опустил голову и не глядя ни на кого, встал рядом с Йораном и хозяином питейного дома, а цепь его, несмотря на пустые, сотканные из предположений и домыслов слова, прибавила веса обвинению.
Таков был суд ярла Торлейфа.
Кнут Белый
Кнут стоял на одной из верхних ступеней и очень хотел воды, сесть, поесть мяса и помыться. Но жаловаться он не хотел, так что продолжал стоять где стоял и всматриваться в толпу, перебирая взглядом толпу. Рига было не видать.
Ладно.
