На Ингварра Кнут обиды не держал и даже в какой-то мере ему сочувствовал. Понимал его. Быть человеком чести на самом деле довольно просто — все знают, где лежит этот путь, и что отличает правильное от неправильного. Когда вслух про такое говорят, то ерунда выходит, слова для обмана придуманы были, но в сердце каждый знает, что достойно. Иди по этой дороге и будешь достойным человеком — просто. Лишь сворачивая, попадаешь ты в густые дебри, начинаешь плутать, а там и заблудиться недолго.
Некоторым с хорошей дороги свернуть, что почесаться, вон как Йорану Младшему, что дороги правильной будто и не видел никогда. Кнут его не осуждал, потому как сам не был Йораном, но уважения к тому не испытывал и руки бы тому не подал. Ингварр Пешеход же — другое дело, с ним Кнут и под градом стрел посидел, и плечом к плечу бился, и в ночном дозоре под одним дождём стоял. Честный мужик, правильный. Грустно, что ему пришлось себя сломать.
Допрос, тем временем, продолжался:
— Это понятно. Куда они шли?
— К дому Бъёрга, бывшего ярла нашего, стало быть. К Ригу и Кнуту, стало быть.
— Несли ли они что-нибудь с собой?
— Ничего, что молодому воину не положено. Темно было, ночь. Но ничего такого они с собой не несли, нет.
— Может быть, они несли с собой мешки с едой припасами?
— Да, мешки были, с едой и припасами. Оружия не было. Они…
Ингварр резко встал, с лицом красным, дыханием тяжёлым, крепко сжимая в руках оставшиеся у него звенья, и казалось, что прямо сейчас он набросится на равнителя и задушит, раздавит того своей цепью. Вальгаду, по-видимому, показалось так же, и он резво, но довольно неуклюже, отпрыгнул в сторону.
Однако бояться ему было нечего. Ингварр просто снял цепь со своей шеи и бросил её в обвинительную чашу.
— Довольно. Я видел, он виновен, — он поднял голову, посмотрел на Кнута и добавил. — Прости, что так вышло парень. Просто… так вышло.
Кнут покачал головой.
— Пустое, Ингварр, я понимаю. Как ты сам сказал девять лет назад, пока мы на чужой берег смотрели — «если не мы, так другие». Пустое это, не держи на сердце.
— Добро, — сказал плотник и ударил в свою широкую грудь кулаком.
После этого он развернулся и пошёл, но не к Йорану, Свейну и хозяину питейного дома, а обратно, в народ. Остановился на полпути, развернулся, и неожиданно взревел во всю мощь своих могучих лёгких:
— Холмы наших тел!
И Кнут засмеялся, гордо и радостно, как это делает всякий по-настоящему свободный человек, а после ответил, как один воин и должен отвечать другому:
— Моря нашей крови!
Много было воинов на площади, и многие подняли головы, присоединяя свой голос к этим словам. На мгновение мир стал выглядеть таким, каким и должен быть, как его описывают в историях и сказаниях: с благородными правителями, непоколебимыми воинами, честными равнителями. На мгновение.
— Довольно!
Ярл Торлейф поднялся со своего места, бросил грозный взгляд сначала на Кнута, а после на Ингварра. Но могучий великан уже повернулся к тому спиной и уходил с площади прочь, а Кнут вернулся к своему положенному молчанию, так как только Ингварр и обратился к нему, и только ему он ответил. Торлейф не стал мешать уходу могучего воина, вместо этого оглядывая толпу людей и всматриваясь в лицо то одного, то другого ворлинга, прежде чем вновь занять своё место.
— Мы выслушали обвинителей, — сказал он спокойным голосом, оглаживая бороду и продолжая разглядывать лица в толпе. — Я нахожу их слова достойными и принимаю их вес.
Народ зашумел, некоторые захотели высказаться и среди прочих старейшины кланов, и даже некоторые из Лердвингов желали взять слово. Среди прочих слышно было, как выругался Тир Большое Гнездо:
— В коровьем навозе больше веса, чем в их словах!
Многие загудели, одобряя им сказанное. Кнут незаметно перенёс вес с одной ноги на другую — стоять было неудобно. А ещё как же чертовски хочется выпить и помыться, проклятая спина чешется уже третий день.
Ригу казалось, что вот он, момент, которого он ждал. Что сейчас Торлейфа скинут со второй ступени, протащат по улицам города точно собаку, а после предложат Кнуту сесть во главе длинного стола и править над всеми, и стать не последним истинным ворлингом севера, но первым среди тех, что придут. А Риг будет по правую руку от него, всегда держа наготове хороший совет, и все будет так, как должно было быть.
Вот только Торлейф неспешно поднял ладонь правой руки, а Ондмар Стародуб сделал шаг вперед, положив руку на эфес своего меча. Толпа присмирела. Не сразу, не в один момент, но с каждым мгновением от неё будто отрезали по новому куску, пока не остались лишь отдельные, ворчливые крошки тут и там, но и эти тоже вскоре затихли. Случилось это столь быстро, что недавнее недовольство могло и вовсе сойти за сон. Лишь тогда ярл опустил руку и продолжил говорить так, словно ничего не произошло:
— Теперь мы будем слушать защитников. Кто скажет слово за Кнута?
Тишина, тягучая и давящая. Обычно такая толпа людей не бывает тихой, и кто-то да скажет пару слов соседу, мать отругает непослушного ребёнка, затеют спор старые друзья. Здесь же тишина была абсолютная.
