— Сдаваться князь не желает, — ответил Ратмир. — Его слово остаётся кованным. Плоть, однако, оказалась не столь крепка.
Ратмир поднял руку, поднял за волосы голову седого старика. Рот у головы распахнулся, язык вывалился наружу, глаза смотрели в разные стороны, и кровь из шеи барабанила по мостовой. Заплакали княжьи дети, мать поспешила прижать их маленькие головы к подолу своего платья.
— Это князь? — спросил Браудер у Эйрика, что видел его прошлым днём.
— Выглядит похоже. Смерть искажает черты.
Было видно, как Эйрику тяжело даётся сохранять хладнокровие в словах, и сильнее прочего его подводил голос. Сам Риг заставил себя подойти ближе, всмотреться в отрубленную голову. С распахнутым ртом она будто бы кричала без звука, а разбежавшиеся в стороны глаза придавали ей вид чудовищный, безумный.
Из всех тяжело раненых лишь Трёшка сохранял способность двигаться и ходить. Его и отправили внутрь стального дворца: убедится, что дружина сдалась в полном составе, и северяне не получат удара в спину. А если раненного раба зарубят — потеря небольшая.
— Они нам голову князя показали, — заметил Йоран Младший, держа обнажённый меч на плече. — И сдались вместе с воеводой. Какие уж тут засады?
— То, что мы не можем представить, в чем заключается хитрость врага, вовсе не означает, что никакой хитрости нет, — ответил Безземельный Король, принимая оружие у воеводы. — Может быть и так, что хитрость просто хороша.
— Нет никакой хитрости, — покачал головой Ратмир. — Разумно было сложить оружие, и мы это сделали. Князь желал стоять до последнего, последним и погиб.
Приказа своего Эйрик не отменил, и Трёшка всё же пошёл неспешно, держась за раненый бок, во дворец. Шёл медленно, тяжело — Ригу даже стало его немного жалко. Вслух, впрочем, ничего не сказал — заменить раба в этом задании у него желания не было никакого, так что слова не стоили ничего, лучше промолчать.
Эйрик же продолжал рассматривать Ратмира, жестом попросив Ондмара убрать отрубленную голову с глаз долой.
— Ты, стало быть, князя укоротил? — спросил Эйрик.
— Кто-то должен был.
— Может и так. Но прочие князья тебе этого не спустят, за смерть родича плату с тебя и на краю мира взыщут.
— Это уже моя печаль, не ваша.
Трёшка вернулся с докладом, что живых людей во дворце не осталось, разве что решили они прятаться особо хитро, и искать их по шкафам да под кроватями будет делом долгим и бессмысленным. На долгие дела ни у кого времени уже не было, так что на том и порешили. Пленников быстро связали, благо ворлингам оно было не впервой, после чего сопроводили к кораблю отшельников.
Ночь на корабле тоже прошла не скучно, судя по мёртвым телам на пристани, да пятнах крови на причале. Остававшиеся на корабле Кэрита и Робин Предпоследний встретили пришедших дружинников как и подобает: угостили острой сталью, напоили своей и чужой кровью. Сам Робин, в одиночку удержавший подступы к кораблю, поймал две стрелы и простился бы с жизнью ещё до рассвета, если бы не помощь бессмертной. Сквозь боль и собственные сдавленные крики она держала в нем жизнь до самого утра, пока руки у неё не начали дрожать, пальцы сами собой гнуться в разные стороны да ломаться, точно сухой хворост, и кровавые слезы не потекли у неё из глаз. И даже тогда она продолжила бороться за жизнь имперского беглеца, пока не отплыли они от стального берега, и не смогла она вылечить его раны должным образом.
Два следующих дня к Щепке относились как к принцессе. Если спрашивали у нее, например, не хочет ли она воды, то она сначала отвечала отказом, но совсем скоро, тоненьким таким голоском, говорила, что хочет чуть-чуть. И почти сразу же три разных кувшина протягивали ей три разных мужских руки. Элоф Солёный по вечерам рассказывал ей о своих молодых приключениях, выдумывая половину и жадно приукрашивая вторую, а она смеялась и просила ещё. А если ей становилось плохо, то к краю палубы её несли на руках. Да и во многих других вещах относились к ней как к знатной, в то время как настоящую ворейскую знать держали в цепях да взаперти.
В плен к ворлингам в итоге досталась вся княжеская семья: супруга, две старшие дочери и сын, мальчишка совсем, но взглядом колкий. Увезли с собой связанными и прочий важный люд из местных бояр, что при князе бывшем восседали советниками — каждый из них спокойно, по-деловому и даже немного безразлично выплатил за себя выкуп припасами, золотом и мехами. Казалось, будто какой-то спектакль разыгрывается, и все вокруг знают свои роли, кроме Рига — тот стоял поодаль, и просто смотрел.
На корабле пленников прокатили до небольшой деревни чуть дальше вдоль берега, а когда убедились, что погони не намечается, отпустили с миром. И лишь когда последний из них сошёл на берег, Риг почувствовал, что внутри него что-то разжалось, и сам он вдруг стал каким-то мягким, податливым, и бесконечно уставшим. Разом захотелось ему и есть, и спать, и кричать на кого-нибудь, и просто на палубе лечь к небу лицом да не делать в этой жизни более ничего. Почему-то захотелось плакать.
Ничего из этого он не сделал.
