— За песню тебе причитается поцелуй. Но почему ты так быстро возвратился? С чем ты вернулся из Хагена?
— С тем же, с чем и уехал, — отвечает Берек, будто в шутку. — Ты, Фейгеле, была права. Приговор они постараются утопить в море слов. Но правду о Собиборе…
— А разве, Берекл, она им нужна?
— Она нам нужна.
Прошло несколько дней, и из Хагена поступил номер газеты «Гейматнахрихтен» за 15 сентября 1965 года с отчетом о пятом дне судебного процесса. Та же почта доставила Береку письмо от Беттины.
Заголовочный шрифт газетного листа возвещал:
«Болендер заявляет, что сам он на 1/8 еврей».
«Болендер указал, что он происходит от евреев. Его прабабушка была незаконнорожденной дочерью еврея».
Фейгеле улыбнулась:
— Теперь ты видишь, Берекл? Кто красив, а я умна. Твоя Беттина затеяла двойную игру. Все это, от начала до конца, сплошной обман. Допустим, обершарфюреру терять больше нечего, — пусть сбудется все то, что я ему желаю, — но его троюродная сестра — хитрая, видно, бабенка. Давай-ка посмотрим, что она пишет моему муженьку.
Берек вскрыл письмо. В конверте лежала напечатанная на машинке копия заявления Беттины, разоблачающего Болендера. И ни слова Береку.
— Смотри-ка, порядочная немка, — сказала Фейгеле.
«Слово повшехне», 25 сентября 1965 года.
«Памятник жертвам фашизма в Собиборе.
В ближайшее воскресенье на территории бывшего гитлеровского лагеря смерти в Собиборе состоится торжественное открытие памятника жертвам фашизма, уничтоженным в лагере. Программой предусмотрены выступление министра Я. Вечорека и возложение венков на братскую могилу.
В торжественном открытии памятника примет участие один из немногих оставшихся в живых узников, руководитель восстания в Собиборе, советский гражданин А. Печерский»[22].
В приглашении, присланном господину и госпоже Шлезингер, было сказано, что открытие выставки работ Макса ван Дама состоится 30 апреля 1966 года. Было решено выехать на рассвете.
По краю неба заалели первые лучи. Мотор автомашины пока не включен. Кругом еще царит ночная тишина.
— Берек, а Берек, ты слышишь, что я тебе говорю?
— Слышу, конечно.
— А если слышишь, то почему не слушаешься? Я хочу, чтобы ты надел теплый джемпер.
— Фейгеле, ведь на дворе уже лето, а до Хильверсума рукой подать.
— Если тебе охота простудиться — твое дело, но потом пеняй на себя.
Судя по всему, Фейгеле уже теряет власть над собой. За последнее время нервы у нее крепко сдали. С каждым годом Собибор все больше напоминает о себе. Еще немного, и она вовсе откажется ехать. Берек готов во всем ей уступить. Он уже застегнулся на все пуговицы.
В пути к ней возвращается хорошее настроение. С моря, от каналов дует свежий ветер. Дышится легко. На небе — ни облачка. Все вокруг залито солнцем, и сырой асфальт напоминает черное зеркало.
— Утро, Берекл, райское, и мне просто жаль тех, кто еще лежит в постели. А что, если остановить машину и немного пройтись?
Недалеко от шоссе виднеется тихое озеро. Совсем близко большой город, а все кажется первозданным. Луг и холмик за озером так зелены и чисты, будто человеческая нога по ним никогда не ступала. На таком холмике возле местечка Берек когда-то видел пастушка со свирелью. Летом в праздник учащихся «лагбоймер» он на таком лугу играл с мальчишками в войну. Все это он помнит, но снова увидеть мир теми мальчишескими глазами, увы, уже невозможно.
Фейгеле расстегивает стоячий воротник кофточки. Утром, задержавшись у туалетного столика, она заметила: «Эти зеркала никого не щадят». Что говорить, ни зеркала, ни годы.
Вдруг Фейгеле остановилась:
— Берек, как ты думаешь, Печерский знал ван Дама?
— Нет. Почему ты об этом спрашиваешь?
— Я думала, когда он приедет на суд, пригласить его к нам в Голландию.
— Он не приедет.
— Как это? А ты откуда знаешь?
— Штракке заявил, что Печерский недолго пробыл в Собиборе и поэтому вызывать его в качестве свидетеля не имеет смысла. Мол, новых фактов от него ожидать не приходится.
— Вот тебе и на!
— Об этом сказано в статье Сашка, опубликованной в Бюллетене[23]. Там же приводится просьба Сашка сообщить ему о судьбе Люки, если кому-либо в Голландии что-нибудь о ней известно.
— Видишь, сколько лет прошло с тех пор, а сердце у него все ноет. И я навсегда запомнила Люку. Дня три-четыре после восстания мы были вместе. А ты, Берек, тоже веришь, что Люка жива, но не дает о себе знать?
