В канцелярии находились, помимо незнакомого старшего лейтенанта, прапорщик Баранов и «стакан». Я с нескрываемым интересом рассматривал нового ротного, а он меня. Не женат, отметил я про себя, но вроде неплохой мужик. Баранов, поинтересовавшись моим здоровьем, сразу же перешёл к делу:
- Никто тебя больше здесь даже пальцем не тронет, это я обещаю, но от слов и отношения я оградить тебя не могу. Ты уж извини.
- Ничего, я уж как-нибудь переживу анафему этих приматов.
- Только и ты не зарывайся. Сам понимаешь, одно твое неверное действие и пойдёшь под статью. Замполит батальона зол на тебя. Всё, можешь идти.
- Ты не волнуйся, Сергей, думаю всё наладиться, – как-то душевно, по-доброму сказал новый ротный.
«Стакан» за всё это время разговора мрачно играл желваками, не проронив ни слова. Вид у него был всё такой же неопрятный, но следы беспробудного пьянства уже не так бросались в глаза. Неужели в завязке?
Я вышел в коридор, взял табурет, поставил его возле тумбочки дневального и демонстративно вызывающе уселся на нём, закинув ногу на ногу, непринуждённо болтал с Вовкой.
Когда первые ребята ввалились в расположение роты, то оторопело замерли в дверях, задние напирали, не понимая в чём заминка и возмущённо орали. В конце концов получилось так, что вся рота встала полукругом напротив нас и молча смотрели на меня. Первым, как ни странно, ко мне подошёл главный туркмен, пролепетав что-то на своём, дружелюбно пожал руку. Потом уже, переборов скованность, стали подходить славяне. Со стороны блатных я услышал только сожаление о том, что не сдох там в госпитале. Привычный шум и гам воцарился в казарме. Больше чем уверен, что офицеры напряжённо под дверью подслушивали, но никто из них не вышел.
Вечером, когда Марков сменился с наряда, я его и всё остальное своё отделение повёл в кофейню за свой счёт. Теперь, кстати, Сторожук был назначен командиром. Всё правильно, слишком долго я валялся в госпитале, а командовать же отделением надо. Но почему Вадим, а не Володька? Даже смешно сравнивать их авторитеты в роте! Впрочем, меня это не сильно беспокоило, хотя и задело, не скрою. Мои планы простирались на много дальше нашего отделения. Мне надо обязательно попасть домой, в Москву. А там и до комиссации недалеко. Служить я уже точно более не намерен. Не хочу! Конечно, о своих соображениях я не делился за праздничным столом с ребятами. Мало ли как жизнь сложится. К чему лишние разговоры? Вечернюю поверку проводил старшина, теперь он спал с нами в казарме, а не у себя в каптёрке. Так же на ночь в канцелярии остался Баранов. Наверняка из-за меня.
Отверженный. 24-27 октября.
Проснулся я где-то за полчаса до подъёма от холода. Съёжившись от холода под одеялом, я мечтал поскорее попасть в госпиталь обратно. Мне здесь не хотелось задерживаться даже на час! Всё мне тут было чуждо и враждебно, даже стены, мне казалось, недружелюбно смотрели на меня серыми тонами масляной краски. Но тут дневальный проорал традиционное привычным и оттого скучным голосом : «Рота, подъём!». Началась неспешная суета, все вставали хмурые, замёрзшие, изредка украдкой поглядывая на меня с любопытством. Ещё бы, я ведь был главной новостью в их однообразной жизни. В столовой я ограничился чаем и бутербродом с маслом, как всегда, впрочем. Осматривая столовку, я отметил косметический ремонт. Внутри здание всё посвежело, стало как-то даже радужнее что ли, веселее. Правда, у меня вызвал недоумение потолок, выкрашенный в фиолетовый цвет. А мухи… мухи остались, ну куда же без них!
После того, как рота ушла на работы, а я остался предоставлен сам себе, у меня возникла мысль навестить Толика. Предупредив дежурного по роте, я пошёл в учебный комбинат. Сказать, что директор был рад меня видеть, значит ничего не сказать. Он меня мял, тискал, сжимал в своих могучих объятиях и что-то радостно басил. Потом, когда первые эмоции схлынули, он, хлопнув себя по лбу, спросил:
- Ты, наверное, кушать хочешь, Серёня?!
- Да ну, а вот выпить не отказался бы, – лукаво посмотрел на него.
- Ой, какой же я дурак, у меня же поллитровочка коньячка есть! Будешь?
- Странный вопрос, Анатолий Григорьевич, - церемонно ответил я, - наливай, блин!
До обеда я скоротал время с ним в душевных беседах за жизнь, о дальнейших планах и перспективах. Много не пил, так как проблемы с офицерами мне не были нужны. Теперь я у них под прицелом, так сказать, под особым контролем. Давать повод им я не собирался. Я должен быть безупречен во всём, иначе все мои планы летели в тартарары.
