Надо сказать, на Терском берегу Балашова помнят и любят и поныне. Традиционными стали Балашовские чтения, что проводятся в Умбе – местном районном центре. А вот эта его фраза: «Именно в Варзуге я понял, что такое настоящая культура…» – увековечена на мемориальной доске писателя, открытой в Варзуге в 2003 году.
Должен сказать, Дмитрия Балашова сам я знал по книгам («Господин Великий Новгород», «Отречение» и «Бремя власти» читал еще в детстве) и рассказам давнего его друга и соратника – мурманского писателя Виталия Маслова. Но, несмотря на это, впечатление в той поездке он произвел на меня – совсем еще в ту пору молодого человека, начинающего поэта – ярчайшее, оно было сродни потрясению.
Человек он был необычный, одевался несовременно, по-старорусски: белая рубаха до колен, подпоясок, русский кафтан, сапоги – этакий новгородский купец средней руки середины XIX века. Помню, как в Черногории, известной своей любовью к русским, в одном из горных их сел пожилая черногорка, увидев Дмитрия Михайловича, всплеснула руками, заулыбалась, вымолвила в восхищении:
– Мала руска байка! (Маленькая русская сказка!)
Впрочем, не у всех такой внешний вид Балашова вызывал столь солнечную, радостную реакцию, многих попросту раздражал. В свое время, когда он приехал в Новгород – город, почетным гражданином которого автор «Марфы-посадницы» и «Господина Великого Новгорода» станет через несколько лет, на вокзале его задержала милиция – доблестным блюстителям порядка немолодой человек, одетым в традиционную русскую одежду, показался подозрительным.
Он вообще многим был неугоден – конечно, не только из-за внешнего вида. Чинуш и обывателей раздражало в первую очередь то, что говорил и писал Дмитрий Михайлович. Взглядов своих на ситуацию, сложившуюся в России в 90-х годах, свое отношение к правящему режиму он не скрывал: высказывался резко, остро, задиристо.
Уже после нашего далекого похода сами собой пришли стихи, ему посвященные:
Балашов, как я успел почувствовать за время общения с ним, был из породы «драчунов» – всегда готовый броситься в схватку, отшить, дать отпор. И это при том, что в год, когда мы познакомились, ему исполнилось семьдесят. Могу себе представить, каким он был в молодости! Впрочем, и в семьдесят был он еще в силе – я не рискнул бы назвать его стариком: чувствовались в нем не старческие – мужские, мужицкие повадки. Неуступчивость, упорство, мощь (это при небольшом-то его росточке!). Сколько же в нем было жизни – дай Бог каждому!
Хорошо помню, как схлестнулись они с поэтом Виктором Тимофеевым – обычный русский спор почти из-за ничего, но сошлись они так, что искры летели. Было это в Болгарии, в патриаршем монастыре. Монастырь – в горах, на Витоше, где-то внизу сияла многоцветьем ночных огней София, а тут, в женской обители двое русских писателей спорили. Спорили об Украине.
Началось с пустяка: Балашов поднимал тост за Славянский ход, говорил, что дело это – великое и значимое для всего славянского мира, и подтверждение тому – отклик, который находит он в сердцах людей, которых мы встречаем на своем пути, и, хоть в Киеве случилось иначе, это лишь – частность, локальная неудача. Это и вызвало резкую отповедь Тимофеев – он ведь украинец, вот и воспринял сказанное едва ли не как личное оскорбление. Хоть и в том, что сказал Дмитрий Михайлович, ничего обидного не было…
Ну а с точки зрения голого факта, Балашов был прав абсолютно – в Киеве нас, действительно, никто не ждал, столица Малороссии встретила Ход не просто прохладно, а – никак. Ход длился месяц, и встречали нас в разных городах и странах по-разному, но короткое наше пребывание на Украине выдалось едва ли не самым безрадостным и горьким.
Приехали в два часа ночи. Подъехали к Союзу писателей – сторож слыхом не слыхивал ни о каком Славянском ходе, но, добрая душа, пустил внутрь, поставил самовар.
На душе – тяжко, да и измотаны мы были крайне долгой дорогой, перегон получился долгий, едва ли не двенадцать часов кряду. Прошли внутрь «Союза письменников». Прочно отпечаталось в памяти, как Балашов, присев на один из тамошних диванчиков, мрачно, опустошенно заметил:
– Вот живешь-живешь, что-то пытаешься делать. А в какой-то момент понимаешь, что это никому не нужно…