Да, уж очень разительным получился контраст – в памяти еще стояли встречи в Тирасполе, где весь визит наш проходил на государственном уровне, где Славянский ход принимал президент Приднестровья. А тут вот – немота и молчание… Реакция Балашова, возможно, кому-то покажется чересчур, избыточно пессимистичной, но – что было, то было. Такая предельно жесткая, по максимуму, оценка происходящего и собственных усилий была для него характерна. Позже, в беседе со мной он скажет:
– Если рассматривать мою жизнь последовательно, то можно констатировать, что ни в одном звене она не состоялась. Я не закончил «Государей московских» – «карамзинский» цикл, как планировал, у меня не получился; не получился и мой свадебный цикл. Как журналиста, меня быстро «прикрыли», хотя я мог писать критические статьи, рецензии об архитектуре и живописи – это мне понятно и близко, но и это тоже не состоялось.
При том, что я – автор девяти романов (разговор состоялся в октябре 1997-го. –
Мое интервью с Балашовым тогда так и называлось – «Я – неполучившийся человек». Должен заметить, в этом его определении нет и доли кокетства, он говорил так абсолютно всерьез, предельно искренне. Как мне видится, в такой безоглядно суровой самооценке таится объяснение того, почему сделать ему удалось так много. Если взялся за что-то, хороший результат для тебя только один – максимально возможный. Балашов жил именно по этому принципу – всегда, и в семнадцать, и в семьдесят лет.
– Результативность нужно оценивать не из среднестатистических показателей, – жестко заметил он мне тогда, – а из того, что ты мог сделать. А раз мог, значит – должен.
…А в ту памятную ночь в Киеве, мы, уже попив чайку и переведя дух после дальней дороги, ошарашенно рассматривали звезды Давида, которыми выложен был паркет особняка. У Балашова, когда он их увидел, так просто брови вверх поползли. Но объяснялось все просто: дом этот – роскошный, просторный, когда-то принадлежал местному сахарозаводчику Либерману. Отсюда и звезды в паркете…
А вокруг – дивный, пахнущий каштанами Киев, тротуары – в опавшей листве – в кленовых листьях, коричневых, красных, желто-зеленых… Середина октября, а здесь еще очень тепло. Куда там нашему Мурманску, где уж давно снег, и холод, и ветер. А тут вот раздолье и праздник бабьего лета.
Потом были Болгария и Югославия. Последнюю мы тогда проехали насквозь: через Сербию и Черногорию добрались до Боснии – православной ее части, Республики Сербской, а затем уже и до Косова. Шел 97-й год, совсем недавно в Боснии закончилась война, а в Косово уже зрела другая. Внешне вроде бы ничто не предвещало новой беды, но угольки будущего костра уже тлели, ждали: вот ветер переменится, там уж и пламя разгорится вовсю…
Поражала неприхотливость Балашова, умение не замечать трудности, а их ведь было немало в нашем таком далеком, и технически, и морально очень нелегком походе. Месяц в автобусе – это и молодому человеку выдержать без сбоев ой как непросто, а когда тебе семьдесят, и подавно. Но – ни жалоб, ни стонов, ни какого-то неудовольствия условиями путешествия (одиннадцать ночевок в автобусе говорят сами за себя!) от Балашова мы не услышали. Он вел себя, как опытный воин, не замечающий трудностей, всегда готовый к общей, соборной, работе. Эта удивительная способность работать в команде, трудиться на благо общего дела, не требуя к себе особого отношения, не выделяясь – какое же это редкое качество для людей писательского мира! Амбиции, избыточное внимание к себе любимому – тут обычное дело. Особенно, когда пришли уже и какой-никакой успех и популярность… Но Балашов был иным, на него – действительно, большого, серьезного писателя – словно и не повлияли миллионные тиражи и всенародная известность.
В Черногории, в Перасте – конечной точке нашего путешествия (именно здесь, в этом городе когда-то учились первые русские гардемарины, составившие позже костяк офицерского корпуса Петровского военно-морского флота), мы долго стояли – ждали мэра города. И рискнули с Дмитрием Михайловичем отлучиться на небольшой базарчик, расположившийся на местной набережной. Я уже немножко говорил по-сербски и помогал Балашову общаться с черногорскими торговцами. Мы купили тогда замечательные плетеные корзинки – затейливые такие, просторные, как будто специально сшитые для фруктов и вина. Отсутствовали недолго, но Балашов забеспокоился:
– Давайте пойдем быстрее, а то, боюсь, достанется нам от Маслова…