Под грузом боярского напора, под перстом указующим, цепенел Переяславский архимандрит. Было — как с горы летит, и разверзается бездна под ногами. И — не отвернуть уже, не отринуть от себя искус. Не плоти! Не похотенья иного! Искус власти духовной и веденья того, что недостоин Митяй! Противу Сергия слова бы не сказал Пимен и боярину не позволил. Но Митяй и Сергиеву обитель грозит изженить, дак оттоле и всему Переяславлю-городу умаление настанет… Настанет! Учнет ездить с Москвы на Владимир! Гляди, тамошних клирошан с собою набрал!
А боярин напирал, давил. Не ведал, что, злым путем идучи, не создашь доброго и что не Господь, а дьявол говорит ныне его устами… Не ведал и Пимен. Похоть власти самая неистовая в человечестве, и чтобы отринуть ее от себя, как это совершил Сергий, воистину надобно быть святым. И такой вот муж, уже почти приуготовленный к преступлению, тоже ехал вместе с Митяем!
Третьим в посольстве был архимандрит Коломенский, Мартин, о коем и поднесь ничего сказать не можем, кроме того, что по месту своему должен был споспешествовать Митяю, ну а на деле? Не было ли и тут зависти к бывшему коломенскому попу, обскакавшему всех коломинчан? Почему не я?! Первый всегдашний вопрос, с которого начинаются зависть и преступление.
Печатник Дорофей, Сергей Озаков, Степан Высокий, Антоний Копье, Григорий, дьякон Чудовский (наверняка сторонник покойного Алексия), игумен Макарий с Мусолина, спасский дьякон Григорий — уж этот-то Митяев был человек! Или тоже нет? Ведь и в иноках Спасского монастыря должно было расти тайное недовольство стремительным, без году неделя, возвышением властного временщика! Далее: московский протопоп Александр, протодьякон Давыд, по прозвищу Даша… А эти как отнеслись к Митяю, или тоже только с наружным подобострастием?
Старейшинство приказано было послу Юрию Васильевичу Кочевину-Олешинскому. Двойная фамилия не знак ли некоего выезда из Литвы, при котором род западнорусских выходцев скрестился с родом старомосковским, родом того самого боярина Кочевы, при Калите громившего Ростов Великий? И не в этом ли роду позднее явились Поливановы, один из которых стал видным опричником Ивана Грозного? А коли так, то мог ли родовитый москвич особенно сочувствовать коломенскому выскочке? И это запомним!
Далее названы пятеро митрополичьих бояр: Федор Шелохов, боярин и сподвижник покойного Алексия; Иван Артемьич Коробьин и Андрей, брат его, — оба дети того самого Артемия Коробьина, который когда-то возил в Царьград на поставление самого Алексия, то есть решительные враги Митяя; Невер Бармин, Степан Ильин Кловыня — по-видимому, и эти двое — бояре Алексия. То есть в боярах, посланных в Царьград, сочувствия к Митяю не было и быть не могло. Слуги и холопы названных, естественно, разделяли мнения своих господ — век был четырнадцатый! Так, поди, и прав был Киприан, замечая впоследствии, что Митяю не сочувствовал никто, кроме великого князя, а князя-то и не было с ними в этом пути! Висела над Митяем, готовая вот-вот рухнуть как дамоклов меч его судьба.
А прочее — хоть не досказывай.
Конечно, генуэзцы постарались вовсю. Невзирая на розмирье с Дмитрием, Мамай принял, обласкал, снабдил ярлыком и пропустил беспрепятственно через свои земли московского ставленника. Чудо? Или же фряжское серебро, в прибавку к тому, что и Мамаю шепнули, яко потеря литовских епископий ослабит-де московского великого князя? Да и не забудем о готовящемся союзе Мамая с Ягайлой, союзе, строго говоря, с католическою Литвою, с той Литвою, которой она стала вскоре, начиная со злосчастной Кревской унии… А готовил ось-то все загодя, шло к тому, пото и Киприан устремил на Москву.
