Анна вошла, легкая, трепетная, особенно юная сейчас, с этой всегдашнею заботой — боязнью о сыне: вдруг да Давыд уронит, убьет… Наизусть знал ее думы. Не уронит! И мальчику должно расти воином с дитячьих, с изначальных лет! Боброк кончил, свернул и запечатал грамоту своею именною печатью. Давыд ушел и унес вцепившегося в него меньшого братца, который и на материн призыв упрямо отмотнул головою: "Пусти!" И Анна отступила, с легкою ревнивою обидой. Боброк привлек к себе тонкое тело девочки-жены, задумался. Она, как и встарь, легкими касаньями трогала его бороду, разглаживала седые кудри, робко взглядывая на скатанную в трубку грамоту. Вопросила, не выдержав:
— Победим?
Разом колыхнулось в душе все, что держал, не выливая, во все эти долгие, суматошные недели, заполненные до предела сил делами воинскими, борьбою с причудами Дмитрия, глухою грызней в Думе и ратными ученьями прибывающих полков. Прихмурил красивые брови, вымолвил тяжело:
— Ежели твой брат… — Приодержался, поправил себя: — Ежели великий князь не будет ся вмешивать в руковоженье ратью — победим!
Анна, отуманясь ликом, опустила голову. Что могла она содеять тут, в этом постоянном глухом противостоянии? Брат и прежде не был близок с нею. Евдокия? Великая княгиня всегда на стороне мужа, своего ненаглядного. С нею говорить бесполезно, да и о чем? Скажет, мол, Дмитрий Михалыч ото всех отличен, почтен и званиями, и селами, узорочьем и добром… Все так! И все-таки Митя не любил ее мужа! "Сам отдавал!" — подумалось с легкой промелькнувшей обидою. Что ж, что отдавал… И сама шла! Волынский князь, высокий, красивый, разом полонил ее сердце. С приемными детьми — Давыдом и Борисом, что старше ее самое, было поначалу трудно. Но с рождением сына, Василька, и это ушло. И люди, верно, завидуют! И только она сама ведает, как неверен почет, некрепка честь, коли все-то в единых руках ее нравного брата, казнившего таки Ивана Вельяминова, а значит, способного и на остуду, и на гнев, и на месть… И что тогда? И что уже свято? Что неотторжимо? Где найти столь надобный сердцу покой, чтобы уже знать: это свое, это навек, этого никто не тронет, ни враг не досягнет, ни великий князь не обзарит? Возвела, воздохня, очи к иконам, глянула в строгий лик Того, кто сказал о богатствах, которые червь не тратит и тать не крадет… Ну, а не победит московская рать? Или ее строгий супруг падет на поле боя? И татары придут на Москву? Что тогда?! Темный ужас захлестнул, и как сжало, а потом отпустило сердце. И за своего маленького снова поднялся из душевных глубин непонятный глухой страх. Чуяла ли Анна далекую участь Василия? Ткнулась лицом, грудью, отчаянием своим к нему, в него… Боброк понял, молча прижал ее, оглаживая большой горячей надежной рукой.
— Одолеем! — повторил. Вот и не победить нельзя! За то только и почет, и место, и волости; и не одолей он, в самом деле, ворога… На миг пожалел, что умер Ольгерд. С Ягайлой никакой договор невозможен, что и створилось в нынешней Литве! Впрочем, и Ольгерд мог, и даже очень мог, вступить в союз с Мамаем… Ольгерд был бы страшнее!
Анна, учуяв конский топот и молвь на дворе, оторвалась от мужа, летящими шагами пошла встречать — и как угадала. Гость был дорогой, серпуховский князь, Владимир Андреич! Вошел веселый, большой, в легкой, пушистой, пронизанной светом бороде, и словно осветлело в горнице — солнце не из окон уже, косящатых, красных, а будто бы и его принес с собою. Князья обнялись.
От Владимира пахло конем, ветром, дорожною пылью, потом молодого сильного тела. Князя провели к рукомою. Анна сама держала шитый рушник. Слуги опрометью накрывали столы в повалуше. Скоро Владимир Андреич уже весело хлебал стерляжью уху, щурясь, запивал сыченым медом, крупно, белыми крепкими зубами откусывал хлеб. Насытив первый голод, отвалился к резной спинке перекидной скамьи, пошевелил плечами, глянул с хитринкою, любуя строгий Боброков лик, выговорил:
— Ягайлу-то постеречь не худо! Как-нито в Северской земле, под Рыльском али Стародубом остановить?
— Рать половинить? — возразил Боброк. — А обойдет? Да и кого пошлешь?!
— А новгородчев? — легко ответил Владимир Андреич.
Боброк остро поглядел на серпуховского князя.
— Идут?
— Идут! Выступили! — охотно подхватил Владимир Андреич. — И с ним у Дмитрия, стараньями покойного митрополита, заключен ряд, дабы никогда ни он, ни дети его не требовали себе стола великокняжеского, не вносили котору в Московский княжеский дом. "Не обижен ли тем серпуховский володетель?" — подумал Боброк, разглядывая молодого веселого гостя. И все-таки насколько легче с ним, чем с Дмитрием!
— Сколько? — вопросил вслух о новгородцах.
— С челядью тысяч до шести!
— Мало!
