— Зато бояре и житьи в бронях вси! — не уступил серпуховский князь волынскому. — Их бы и послать, с брянцами, противу Ягайлы! — Владимир был без туги настойчив, и Боброку предстояло нынче же испытать это на себе. Сказать ли ему все, чего не баял и князю Дмитрию? Смолчит? Тайна, известная троим, уже не тайна! Боброк уперся взглядом в улыбчивый лик Владимира. Тот что-то понял, вопросил вдруг уже без улыбки и лицом сделался строг, словно бы старше лет своих:
— Не выступит Ягайло?
— Выступит, — помедлив, отозвался Боброк. — Выступит и придет!
Но Владимир Андреич ждал.
— Только тебе! — вновь повторил Боброк. Серпуховский князь кивнул согласно.
— У Ягайлы с дядею жестокая пря. О вышней власти спор!
— С Кейстутом? — уточнил Владимир.
— Да. Пото ему и рать надобна!
— Дак, стало?.. — Молодое лицо Владимира вспыхнуло солнечно.
— Не ведаю, — охмурев ликом, отозвался Боброк. — Не устоим, ежели тут и Ягайло ринет на наши головы, а так… навряд!
— Сведано?! — свел брови Владимир Андреич, и Боброк, радуясь, понял, что и грозен, и страшен может стать улыбчивый серпуховской князь.
Боброк медленно покачал головою. Отмолвил много погодя:
— Не сведано. Да и кто уведает? Кто повестит? А чую так! Новгородцев, на нежданный случай, на то крыло и выдвинуть. Приблизит Ягайло — пошлем впереймы. А только — нутром чую: Ягайле надобна рать противу Кейстута, а не потери в чужой войне. И не нужен ему разгром!
Владимир приморщил чело, крепко провел по лицу руками. Всегда — и ведая, зная уже — при встрече с подлостью человеческой страдал, недоумевал, прикидывая на себя и не понимая: как эдакое можно творить? И теперь, хоть эта подлость навроде чужая, литовская и им, Москве, во благо, а все же! Впрочем, погубят Литву которами, вси к нам и перебегут!
Таково помыслил и вновь улыбнулся рассветно. Содеялся опять юным, простодушным, незаботным. И все-таки странная это была война! Сам Владимир, женатый на Ольгердовой дочери, выступает теперь противу шурина… И, его бы воля, обязательно покончил дело миром. Не надобна теперича русичам брань татарская! Вовсе не надобна! Краем глаза еще прежде углядевши грамоту, вопросил:
— Митрию Ольгердовичу?
Боброк молча кивнул. Скрывать переговоры от Владимира не имело смысла. Странное и гордое ощущение явилось у Боброка в душе: что то, чем заняты они днесь за этим столом, важнее многотрудных дел, творимых в Думе государевой. "Но и без того немочно! — окоротил сам себя. — И не будь твердой власти в стране… Покойный митрополит прав, как ни поверни! Не оттого ли, что в княжеской семье Гедиминовичей не установлены твердые законы престолонаследия, и творится нынешняя неподобь у Ягайлы с Кейстутом? "
Боброк сидит, слегка опустивши плечи, с болью осознавая долготу своих лет рядом с этой восходящей юностью. Надобно еще и еще убеждать серпуховского князя не настаивать на своем замысле (не можно дробить войско!). Надобно втолковать ему, что о сказанном днесь не должно ведать никому иному в Думе государевой, надобно, надобно, надобно… И он встанет, скажет, сделает, уговорит, настоит и вновь поскачет строжить ратных и строить полки, по суткам не слезая с седла… И, может, в том и жизнь, в непрестанном вечном усилии трудовом? Быть может, в том и служение Господу?
— Одолеем? — весело спрашивает Владимир Андреич, повторяя давешнее Аннино вопрошание.
И Боброк, перемогши ослабу усталости, слегка, краешком глаз, улыбается, выпрямляясь в своем четвероугольном, почти монашеском креслице.
— Дури не будет, — отвечает серпуховскому князю. — Да коли все рати собрать во единый кулак, дак как не одолеть!
У Акинфичей собирались хозяйственно. Готовили припас, оружие, возы с добром и снедью. Михаил о Иваныч Акинфов, только что отдав наказы ключнику и оружничему, пожевал губами, оглядел горницу. Помыслил о племяннике, Федоре Свибле, возлюбленнике князевом. Постеречи Москвы оставлен. Честь не мала нашему роду! Себя от племянника не отделял и потому не завидовал. Вместо зависти гордость была, родовая. Да, впрочем, Анинфичи и добром не делились до конца: как уж покойник батюшка заповедал, чтобы вместях! Сам-то он шел в сторожевой полк. Правду баять, ратное дело неверное. Вси головами вержем. А и честь не мала! Не менее вельяминовской. Сам Владимир Андреич во главе! Хотя, конешно, и Микуле с Тимофеем дадено немало… Ну, дак не тысяцкое, все же! Как Ивана казнили — укоротили им носа!
