А тут и дела владычные подоспели, и сына занадобилось из Острового, не стряпая, вызывать, поскольку собирали поминки и корм для обоза — ладили ехать в Киев, за митрополитом Киприаном, и тут уж владычным даныцикам, всем без изъятия, учинилась беготня, не до невест стало совсем!
И сваху прогнала. Та все толковала о приданом, о сряде…
— Норов, норов какой? — не выдержала Наталья. Но круглорожая глупая баба незамысловато развела руками в ответ:
— Норов-от как углядишь? Богачество, вот оно, всем в очи блазнит, а норов узнать — пожить надобно вместях!
Прогнала сваху, долго успокоиться не могла. Ето как же! Женить, а потом и норов выглядывать? А ежели поперечная какая, дак и што, топить ее придет? Али в монастырь сдавать?
Любава забредала, сидели вдвоем, не зажигая огня.
— Не ведаю, мамо! Сосватала бы Ивану невесту, дак как ни помыслю на кого, — все не по ему! Не на день ведь, навек!
— Леша-то здрав? — спрашивала Наталья.
— Бегает! — вздыхая, отвечала Любава. — Лопочет. Даве заладил: "тятя" да "тятя". Меня аж в слезы кинуло! Дите малое, а понимает… Мордвинка, говоришь? Она и даве, я углядела, все лезла к ему. Уж не ведаю, слюбились ай нет! Зараныпе нам Ивана женить надо было!
Две женщины, две вдовы, мать и дочь, старая и молодая, сидят, вздыхают, не зажигая огня. Их мужики, тот и другой, легли на поле бранном, защищая страну. И у обеих, для продолжения ихнего, михалкинского, федоровского рода один-разъединственный мужчина, сын и брат, — Иван.
Скорее всего именно отчаяние подтолкнуло Наталью к тому, что она содеяла, когда на владычном дворе кинулась в ноги симоновскому игумену Федору. Тот, озадачась и заблестевши взглядом, поднял, успокоил вдову; знал, конечно, что даныцица, за покойного мужа собирала владычный корм, и что ростит сына, и про покойного Никиту краем уха слышал, бывая на владычном дворе, и потому не очень удивил, когда женщина, вспыхивая и стыдясь, повестила ему свою беду и попросила благословить, указать невесту для сына. Невесть что бы ответил игумен Федор, прикусивший ус, дабы не расхмылить непутем, возможно, отчитал бы или мягко отослал к московским городским свахам, но к нему, с тою же нужою, обратился на днях радонежский знакомец, тоже из переселенцев-ростовчан (так уж, с той поры, полвека уже, почитай, держались друг за друга), Олимпий Тормасов, недавно перебравшийся в Москву. Ему нужда была пристроить дочерь. Федор подумал, поднял взгляд.
— Здесь он, батюшко! — живо отозвалась понятливая вдова, подзывая сына. Иван подошел, неловко приняв благословение, поцеловал руку Федору. Сергиев племянник, улыбаясь, обозрел молодца, по волнению вдовы разом уразумел все — и напрасные поиски невест, и отчаянье, и, возможно, какую иную тайную трудноту, почти угадавши греховную зазнобу Ивана.
— На Куликовом был? — вопросил. По вспыхнувшему взгляду Ивана, по гордо распрямившимся плечам до слова угадав и это, к келейнику оборотясь, наказал:
— Сведи с Тормасовыми! У них дочь, Мария, на выданьи! — пояснил отрывисто и боле не стал выслушивать ни благодарностей, ни объяснений. Пошел, двинулся, заспешил по делам…
Первый разговор с Тормасовыми сложился у Натальи трудно. Да и девушку показали ей только на миг, скорее — сама узрела, столкнувшись в сенях. Та прошла трепетно-легко, серыми, ищущими глазами недоуменно и тревожно взглянула в очи Наталье и — как в душу заглянула. Наталья смутилась даже, подумав враз и о клятой мордвинке, и о том, что девушка с такими глазами не простит никоторой лжи или обмана или даже нелюбия со стороны своего будущего жениха…
Ивана привезла, сидел пень пнем. Слова не сказал с родителем ни с родительницею будущей невесты. И опять девушки не было в горнице, видно, не хотели казать до поры, пока сами не решат. Маша заглянула в двери сама, возможно, и не ведала о женихе, чуть удивясь, вскинула брови. Иван, сидевший вполоборота на перекидной скамье, вдруг встал и, постояв мгновение, неловко, но истово воздал поклон девушке. Она оглянула родителей, Наталью, видимо, что-то поняла и, бегло улыбнувшись, исчезла. А Иван, когда ехали домой, был задумчив и тих. И только уж поздно за ужином, когда отъели, отодвигая от себя тарель, произнес хмуро:
— Не полюбит она меня!
— А это уж твоя печаль! — возразила Наталья. — Девушку в себя влюбить, да чтобы на всю жисть, завсегда непросто! — И еще погодя добавила: — Отец сколь за мною ходил… Смеялась сперва… Все не взаболь казало! А после и жизни без его не стало!
Любава, узнав, тоже горячо взялась за дело. Свекра и свекрову упросила помочь — те знали Тормасовых еще по Радонежу. Ну а с их предстательством да по благословению симоновского игумена и Тормасовы, поопасившиеся поначалу, склонились к сватовству федоровской вдовы.
