Все, что делалось доднесь, являлось, говоря широко, исполнением воли покойного Алексия. События катились по своей, уже неостановимой стезе. И боярам, и князю самому, безразлично, думали они о том или нет, приходило исполнять великий замысел, и так шло и шло до Куликова поля. Теперь же, после разгрома Мамая на Дону, эпоха сдвинулась, возникли иные трудноты, иные обнажались зазнобы времени, и решения потребовались иные. То была длящаяся борьба за власть, по дороге к которой стояли и Суздаль, и Тверь, и Литва, и, наконец, Орда во главе с Мамаем. А теперь возник уже неотвратимый вопрос: что делать с добытой властью? Требовались иные решения, и люди, принимавшие их, были уже, хоть и немного, иные. С гибелью Микулы Васильича род Вельяминовых как бы отступил в тень. Ушли несколько старых прежних бояр, пришли новые, пылкие, гордые и властные княжата из Литвы и Смоленска, не приученные по самому своему княжескому состоянию к решениям взвешенным и медлительно-мудрым. Пришел молодой Всеволож, враг Вельяминовых, толкавший князя к дерзкому проявлению своей воли. Вышел на первое место в боярской господе Федор Свибло, возглавивший ныне весь премного размножившийся клан Акинфичей, всех своих дядьев, двоюродников, племянников, рвущихся к новым волостям и новым местам в Думе государевой. И все толковали об укреплении власти, указывали на примеры западных королей, герцогов и императоров, спорили об единстве страны, о воле самодержца… Хоть и не назван был византийский василевс, но и то уже висело на кончике языка: умирает священный город на Босфоре, именам ли надлежит перенять его великое наследие?
А тут — протори и убытки большой войны, и прежде — бывших Ольгердовых да тверских разоров, и нынешнего совокупного, многими ратями, похода на Дон. Словом, когда в Думе решалось, что деять дальше и, главное, кому платить, кому расплачиваться за содеянное, то тут и закружились головы! Разослать вирников и мытников по всем волжским градам, аж до Булгара самого! Пусть не только княжеская Кострома, но и Ростов, и Углич, и Ярославль, и Городец с Нижним заплатят свою долю проторей!
До сих пор неясно, прав ли был Перикл, истративший деньги Афинского морского союза на строительство Парфенона и Длинных Стен? Всякое сильное центральное правительство защищает окраины свои от вражеских нахождений, но оно же и грабит окраины, сосредоточивая их богатства и силу в своих руках, и далеко не всегда тратятся эти богатства на строительство Парфенонов!
Ну и в Думе государевой, среди лиц заносчивых и гневных, среди этих обожженных боем и упоенных победою воевод, ежели и раздавались остерегающие голоса, тонули без остатка в буре иных, радостнодерзких кликов. И не открылась дверь, и не прошел вдоль рядов, чтобы сесть, пригорбясь, в точеное кресло и, птичьими сухими перстами вцепившись в подлокотники, из-под монашеского куколя своего обозреть лица и рожи заносчивых молодых бояр, разом погасив неподобную молвь и направив толковню в умное русло дальних государственных замыслов… Не явил себя, не возник! Не было на земле и не было на Москве владыки Алексия!
А в Литве как раз началась пря Ягайлы с Кейстутом, и литовские воеводы, князья Ольгердовичи, требовали крепить западные рубежи княжества. Акинфичи — те хором уверяли, что опасен теперь только Олег Рязанский, заключивший ряд с Литвою и, по слухам, совокуплявший новую рать… Требовалось серебро, много серебра и дани с подручных и союзных князей, а также с Новгорода Великого, с сурожских гостей торговых, с северных палестин, до далекой Двины, Галича и Устюжны, дани были весьма кстати, и Дмитрий высказал свое: "Быть посему!" Теперь хватит, уверяли его, и на возведение новых монастырей, и на свершение храма в Коломне, рухнувшего по осени, и на подарки новому хану ордынскому Тохтамышу… Дмитрий, не задумываясь, подписывал новые и новые грамоты, сулившие прибыток московской казне, не внемля осторожным остережениям старых бояр: "Круто, мол, забираешь, батюшка, как бы тово!" После победы на Дону не казалась уже тревожной никакая иная ордынская зазноба.
С Боброком, после той безлепой вспышки, они почти не виделись. Тимофей Бельяминов, пробовавший, вместе с Зерновыми и Иваном Морозом, остерегать великого князя, смирился, получивши боярство и потеряв своего верного помощника Кузьму, который постригся с именем Кирилла, а теперь и верно юродствовал и месил тесто на поварне в Симоновском монастыре. Смирился Тимофей Басильич и молча принимал все новые и новые лихие указы и грамоты Дмитрия.
Казна полнилась. Княжество укреплялось. Так, во всяком случае, казалось на первый взгляд. Доброхоты великого князя торжествовали и тоже не чаяли никакой иныпей беды.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
