Родичи торопились свершить все до Великого поста, и потому свадебные дела затеялись круто. Уже через неделю Иван, отчаянно краснея, явился в дом Тормасовых с гостинцами и сперва сидел дурак дураком, глядя на собравшихся к Маше девушек, что перешептывались, сидя с прялками, а то и прыскали в кулак. Невесту еще не закрывали, милосердно разрешив молодым познакомиться друг с другом.
Маша взглядывала на то краснеющего, то бледнеющего молодца, что-то отвечала подругам, пускала волчком веретено и вдруг, откусив и закрепив пряденую нить, отложила веретено и поднялась. Иван покорно встал на негнущихся ногах, шагнул вслед за нею. Маша уверенно вела его по сеням, по скрипучей лесенке, открыла промороженную дверь, накинувши пуховый плат, вышла на глядень. Сюда, на галерейку, пристроенную на выпусках, к светелке дома, нанесло сухой легкой пороши, и Иван увидел, как узкий узорной кожи башмачок из-под подола тафтяного саяна смело отпечатался в серо-голубом серебре наметенного снега.
Она скользом, чуть сведя бровки, глянула на него. Иван протянул было руки и вдруг понял, что нельзя, что все погубит, ежели допустит такое. Остановились рядом, облокотись о перила.
— Сказывай! — попросила она, плотнее запахиваясь в пуховый плат.
— О чем?
— О чем хочешь, о своих!
Перед ними была меркнущая Москва, Подол, серо-синяя замерзшая река и Заречье, ныне уже густо застроенное теремами и избами. Вот там, на Болоте, казнили Ивана Вельяминова!
Ванята принялся сперва сбивчиво сказывать о своих, сестре, покойном Семене, об отце, а там и о владыке Алексии, о легендарном уже, почти сказочном Федоре Михалкиче, которого любила тверская княжна и который привез князю Даниле грамоту на Переяславль… И о литовщинах, и о том, как едва уцелели и как мать рожала в лесу. В какой-то миг, при этом рассказе, Маша положила холодные тонкие пальчики ему на руку.
— Погрей! — приказала.
Иван с незнакомою прежде радостью прикрыл ее холодные пальцы своей, как показалось ему, лапищей. И как тут было не прихвастнуть победою на Дону!
— Ныне, — гордо выговаривал Иван, — такого не допустим уже. Мамая разбили!
Скоро сзади хлопнула дверь, высунула нос одна из подруг, обозрела того и другого со значением, произнесла торжественно:
— Матерь зовет!
Маша тотчас оборотилась, и он тоже, послушно, как привязанный, последовал за нею.
Вечером, на вопрос матери, долго молчал, возразил наконец, выдохнув:
— Другое тут! — И, еще помолчавши, домолвил: — Она, и верно, на тебя, молодую, похожа!
Наталья, уже углегшись спать, долго улыбалась в темноте.
Свадьбу совершили на последних днях Масленой. За Лутонею с Мотей Иван ездил сам. На том настояла мать.
Отошли и голошение, и "гости", и жарко-суматошный свадебный день с выводом невесты перед столы, с разряженным поездом. Старый друг отца, Матвей Дыхно, расстарался, собрал целую дружину молодцов, перевязанных полотенцами, дивных, крутошеих коней, узорные сани — словом, не ударили в грязь лицом. Матвей после пил напропалую, пел и плакал, вспоминая Никиту, и Наталья уводила его в заднюю, спать. Гремел хор, пели, как водится, "разлилось-разлелеялось", дурили, уже воротясь из церкви, сыпали молодой в сор серебро, словом, все было как у людей.
Маша уважительно отнеслась к Лутоне с Мотей, расспрашивала о хозяйстве, о детях, обещалась съездить в гости, на погляд (о пропавшем брате Лутонином уже было рассказано и ей). Когда приходили горшками бросать в стену, "будили" молодых, Иван еще даже не тронул молодой жены. Они лежали рядом, толковали вполголоса, привыкая друг ко другу, и спознались лишь назавтра, когда догащивали, догуливали многочисленные гости и гостьи, в основном молодежь.
Маша сказала ему, когда все кончилось и они лежали рядом, отдыхая, в холодной горнице под курчавым шубным одеялом, строго сводя свои писаные соболиные бровки:
— Сейчас Великий пост, все одно ничего нельзя! Езжай по своим делам, я буду ждать, а после ты меня полюбишь!
Иван (он так и промолчал про мордвинку, не решился сказать) взял легкую руку своей молодой жены и прижал к жарко запламеневшему лицу. Он, и верно, ничего еще не почувствовал, кроме неловкой растерянности перед совершившимся. Протянул было руку обнять ее, привлечь к себе, доказать свою силу мужскую…
— Не надо, — сказала Маша, бережно освобождаясь от его объятий. — Не надо теперь!
И он замер. Сперва — обидясь слегка, а потом понявши, что она права. Впереди у них была целая жизнь, как верилось, без разорений и горя, и спешить безлепо не стоило.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
