Сергий смотрит в огонь, в полутьме чуть мерцает его лесной, настороженный взор. Худое лицо с западинами щек недвижно и скорбно. За бревенчатыми стенами келий — терема и сады, расстроившаяся, раз от разу хорошеющая Москва. Дальше — леса, поля и пажити, города и деревни, бояре, кмети, смерды — и все это множество людское духовною опорою своей числит — даже не ведая о том! — вот этого одинокого старца, что встанет скоро, превозмогши временную ослабу плоти, и уйдет в ночь один, по глухой дороге, хранимый Господом хранитель Русской земли.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Только-только свалили покос. Кое-где уже парят пары. Круглые, еще не осевшие зелено-желтые стога, или "копны", как говорили в старину, весело глядятся на убранных, словно раздвинутых к изножью лесов полянах. Поспевает рожь. Задумчивые, пухлые, плывут над землею облака. И небо, изнемогающее от зноя, уже не сквозит, не синеет прозрачно, как весной, оно тоже отяжелело и словно слегка поблекло.
Реют стрекозы. Звенят в воздухе блестящие, точно отлитые из стекла узорные лесные мухи. Кони отмахиваются гривами и хвостами от настырных оводов. Щебечут, хлопочут над подрастающим потомством своим птицы. Телега с высокими бортами, набитая сеном и снедью, что везут в подарок родне, тарахтит и кренится на выбоинах разъезженной, колеистой дороги. Лето.
Маша полулежит, хватаясь, от толчков, за тележную грядку. Ойкает, восклицает, оглядывая дремотные в зное пышные рощи и луга, речку, что с легким журчанием жмурится под солнцем.
— Хорошо-то как!
Иван робел везти молодую в дом двоюродника. Маша настояла сама. Да и мать подталкивала:
— Свези, свези! Родичи как-никак! Пущай деток посмотрит!
Иван оглядывает окоем, изредка, подымая кнут, грозит пристяжной. Думает: как-то покажет молодой жене крестьянская изба Лутонина после боярского терема Тормасовых? Хоть и не пышного и не богатого вовсе, а все же! Зря он боится и стыдится зря. Хлебнувшие лиха ростовские переселенцы в Радонеже хоть и осильнели и обустроились, ведают, почем хлеб. Да и пример Сергия, который сам шьет, пашет и тачает сапоги, будучи самым почитаемым мужем Московского княжества (а ведь Сергий свой, ихний, ростовчанин, из прежних великих бояр, с коими Тормасовым и знаться была честь великая!), — пример этот непрестанно перед глазами, и для всех. В иную пору заленившемуся боярскому дитю бросят: "На игумена Сергия погляди!" И тот, сдержавши ворчание, отправляется чистить коней или прибирать упряжь… Конечно, люди раз-ны, но Маша Тормасова не избалована была.
Лутоня встретил их смертно усталый, с покоса, неделю ночами почти не спал — у Моти и у той синие круги под глазами, но оба были веселы — справились!
— Погоды стояли дивные, — сказывал брат. — Из утра скосишь, раз переворошишь — и к пабедью клади в копны!
— Давеча с копны пал! — подсказывала Мотя, сияя, оглядывала супруга своего. — Думала, убилси! Подбегаю, сердце пало, а он спит! Оба-то и хохотали потом!
Дети пищали, лезли на колени к Маше, сразу признав ее за свою. В избе был полный непоряд, но скоро, в четверо рук, женки вымели, выскоблили, прибрали все до прежнего блеска. Малышня мешалась под ногами, впрочем, старший уже ковылял с ведрами, кряхтел, по-взрослому сдвигая светлые бровки.
— Не ведаю, как кого и звать! — признался Иван вполголоса Маше. Впрочем, Мотя тотчас сама стала казать гостье детей:
— Старшенький у нас Носырь. Носырем назвали так-то, а по-крестильному Паша. Ета девка Нюнка, помощница уже, с малым возится! Трудно назвать-то, какось Нюнку поп назвал? — отнеслась она к Лутоне.
— Неонилой!
— Вот, как-то так! И не выговорить сразу-то! Маленький — Игоша, Игнат, ну а тот, в зыбке, — Обакун. Цетверо! Еще девоньку надо родить! И парняков не худо!
— Трое, — возразил Иван.
— Трое! — подхватила Мотя, сияя материнскою гордостью. — Один сын не сын, два сына — полсына, три сына — полный сын! Вота! Ратного нахождения не было б только!
— Нынче некому, — успокоил Иван. — Мамая вилть и того разбили!
Пока бабы наводили порядню в избе, мужики вышли на вольный дух, разлеглись на травке. Звенели насекомые, какая-то резвая птица, замолкшая было, снова начала свое "фьють-фьють" над самою головою.
— Прости, Лутоня, нынче не мог тебе помочь с покосом-то! Новый митрополит приехал, я из владычной волости и не вылезал, почитай!
— Знаю. Сами справились. С таких сенов да при таких погодах — грех было не успеть! Трава добра ныне: покос прошел, вот те и копна! — Лутоня говорил важно, по-мужицки, а сам сиял, глядел в небо, закинув руки за голову, покусывая сладкую травинку: — До последи не верил! Оногды думаешь: все, сбавляй скотину да и только… А злость! Силы уже нет, а злость: не будет по-твоему! По-моему будет! Ну и, верно, не с последней ли копны и упал, а как пал, так и заснул и не ведал, ушибся ай нет. Мотя уж растолкала. Гляжу, а у ей ни в губах крови… Ты тамо знашь, не будет ноне войны?
— Не с кем вроде бы!
— А новый хан?
Иван молча перевел плечами.
