Животное обычно смотрит в землю или впереди себя, Иное не способно и поднять голову вверх, мешает короткая шея. Человек стал на задние конечности и смог поднять голову. И увидел звезды над головой. Целые россыпи голубого холодного огня. Человек мог часами лежать на спине, глядя в небо. Над головою текли, поворачиваясь, неслышные огненные миры. Холодом безмерных пространств веяла вечность. Возможно, когда-то по каким-то реальным причинам человек даже и боялся звезд, скорее падающих звезд, и потому забивался в пещеры, уходил в подземельную тьму от ужаса летящей из глубин космоса гибели… Во всяком случае, в прапамяти людской отпечаталось, что хвостатые звезды — не к добру, не к добру и иные небесные знаменья.
Княжеский летописец, памятуя беды и скорби земли, тщательно записывал: "16 июня 1381 года гром и ветер с вихрем в неделю Всех Святых". Со многих хором на Москве посрывало кровли, и дрань носило по воздуху, "яко сухой лист". Отметил он, со страхом, и небесное видение: "Столп огнен и звезда копейным образом", что явно казалось ему не к добру. "Звезда копейным образом пред раннею зарею на восток" являлась в течение всей зимы и весны 1381–1382 годов, что и связалось, во мнении русичей, с позднейшим Тохтамышевым нахождением.
Однако летом и осенью 1381 года ничто, казалось, кроме огненного столпа, не предвещало беды. Скиргайло с ратью простоял под Полтеском попусту, так и не сумев взять города под Андреем, и отступил со срамом. Киличеи, усланные в Орду, воротились 14 августа, поведав, что новый хан доволен подарками и утверждает престол за Дмитрием. С князем Олегом, воротившимся-таки во свою вотчину, удалось, не без известных трудов, 15 августа заключить мирный договор, по которому, стараньями Киприана, уломали-таки Олега признать великого князя Дмитрия себе братом старейшим, а Владимира Андреича Серпуховского — братом. Вслед за тем Олег обязывался сложить с себя целованье Литве и быть заедино с Московским великим князем в литовских и ордынских делах в мире и войне совокупно. Межеванье княжеских волостей проводилось по Оке от Коломны вверх: "что на московской стороне, Верея, Боровск и иное, то — Москве". Ниже Оки рубеж устанавливали по Цне. За князем Олегом и Рязанью оставались Лопасня, Мстиславль, Жадене-городище, Жадемль, Дубок, Бродничи и прочие волости, уступленные некогда тарусскими князьями. За князем Дмитрием признавалась Тула, бывшее некогда владенье царицы Тайдулы, и прочие отобранные у татар московитами примыслы. В свою очередь, за Олегом — захваченное у Орды рязанами. Русь ощутимо начинала наползать на ордынские земли. Договорились о пошлинах, мытных сборах, повозном, о праве вольных бояр на отъезд… Словом, и эта гроза оказалась счастливо уряженной Дмитрием. Казалось все более, что счастье сопутствует великому князю, невзирая на грозные небесные знаменья.
И еще одна радостная весть достигла Москвы к исходу лета. Из Орды в Нижний пришел посол Ак-Ходжа — русичи говорили, смягчая окончание ("Акхозя") и смягчая начало ("Ачиходжа") — так и эдак, — и с ним семьсот татаринов, намерясь идти на Москву. Посол да еще с такою свитой — это подарки, грабежи, быть может, пожары и увод полонянников. Навидались послов татарских досыти! И вдруг — благая весть: не дерзнувши идти на Москву, Ахозя повернул обратно. Нерешительность поела приписали страху от недавнего разгрома Мамаева. В Москве царило ликование, и вовсе не думалось никем, что это нежданное бегство послов — к худу!
Не думалось! Да тут еще подоспели дела церковные. Генуя, разбитая на всех фронтах, замирилась наконец и в Константинополе, с неохотою заключив мир. И припозднившемуся русскому посольству стало мочно выехать на родину.
Дионисий Суздальский вовсю действовал во граде Константина и недавно прислал на Русь с чернецом Малафеем списки с иконы старинного письма почитаемого образа Богородицы Одигитрии (Водительницы), один в Суздаль, другой для церкви Спаса в Нижнем Новгороде.
Иконы обогнали московскую духовную чадь, что медленно двигалась на Русь с Пименом во главе, рукоположенным во митрополита Русского, и, по мере того как приближались послы, ползли и ширились слухи. Пимена уже твердо и многие называли убийцей Митяя, чему Киприан, естественно, отнюдь не препятствовал, сам с некоторым страхом сожидая встречи соперника своего. Решать, что содеять в толикой трудноте, должно было великому князю Московскому, и Киприан явился к Дмитрию с целым синклитом из Федора Симоновского, четырех игуменов прочих московских монастырей, а также брянского и рязанского епископов, случившихся об эту пору на Москве. Монашек, посланный Иваном Петровским, как и гонец княжого посла, Юрия Василича Кочевина-Олешинского, был тут же.
Вызвавший у Дмитрия гадливое омерзение суетливо-угодливый клирошанин врал, округляя глаза, трепеща перед великим князем, бормотал:
— Как на духу! Как на духу! Как убивали, не зрел! Не ведаю, что убивали!
Клирошанина увели. За Пимена сочли нужным вступиться Акинфичи: мол, оговорить всяко мочно, а ежели не виноват? Духовное лицо нелепо есть мирским судом судити!
