Описывать ли праздничные столы, блюда, серебряные чары, вина, квасы, меды, сдобренные восточными пряностями, душистыми травами, имбирем, корицею и перцем? Многоразличную жареную и печеную снедь с брусницею и огурцами, устрашающей величины осетров, стерляжью тройную уху, пироги с гречневою кашей и снетками, пироги с луком, грибами, капустою, рыбники, загибки, сочни, блины, кисели, сало-мат, заедки, печатные пряники, "киевское варенье" — фрукты, сваренные в меду, морошку, винные ягоды, вяленые дыни, изюм, и прочая и прочая? Все сорок перемен княжеского стола, весь трехчасовой пир, который ни передать, ни описать словами не можно. Киприан был оглушен, потрясен, устрашен, взирая на все это снедное преизобилие и гадая, как ему быти с князем, устраивающим подобные пиры?
Слава Создателю, что за тем особым столом, где сидели лица духовные, было относительно тихо, хотя бояре то и дело подходили к нему с чарами поприветствовать нового владыку, и Киприан ответствовал, крестил, вздыхал, внимательно взглядывая на разгоряченных и разряженных русских вельмож, которые изобилием драгих портов, камок, бархатов и аксамитов, пожалуй, побивали даже и двор самого великого князя Литовского Ольгерда.
Игумен Сергий явился незаметно и как-то "вдруг". Все не было, не было, а когда уселся на заранее приготовленное ему место супротив нового владыки, Киприан спервоначалу и не понял, не вник, не сразу даже и признал преподобного — так прост и тих был этот муж с внимательным взором, в бедном и грубом одеянии, аккуратно заштопанном, с простым медным крестом на груди.
Ради Сергия встали и вдругорядь прочли молитву. Преподобный достал свою деревянную ложку, резанную, верно, им самим, принялся за уху, изредка взглядывая на Киприана. Беседа шла о незначительных дорожных труднотах, погоде. Только уж по окончании трапезы — духовные встали прежде мирян — игумен Сергий, подымаясь, изронил:
— Князь Митрий прост, но излиха нравен! Не ошибись с им, владыко!
Киприан свел брови, стараясь понять, постичь. Сергий предупреждал его о чем-то неясном, но надобном для успешливой деятельности Киприановой на Москве. "Прост и нравен", — повторил он про себя, невольно пожимая плечами. Впрочем, с игуменами Сергием и Федором предстояла еще долгая беседа с глазу на глаз, после которой Киприан и взялся сразу за два сочинения, создавшие его писательскую славу на Руси: житие митрополита Петра, где Киприан не столько превозносил покойного святителя московского, сколько самого себя, прозрачно намекая на схожесть жития Петрова с его собственною судьбою, и "Слово", направленное противу покойного Митяя, тем более ядовитое, что оно начиналось с почти восторженных восхвалений прежнему княжескому печатнику и духовнику, и только вчитавшись (чтущий да разумеет!), можно было постигнуть второй, сугубо обличительный смысл этого обратного энкомия, где насмешливые фразы вроде: "и бысть их полк велик зело" — уже не давали возможности ошибиться даже и самому простодушному читателю. Возможно, сочинение это как раз и помогло, наряду с бегством из Москвы, новой ссоре князя Дмитрия с "литовским" митрополитом. Впрочем, Киприан не только и не столько даже писал, сколько деятельно объезжал свою новую волость, наставляя, поучая, укрепляя и подчиняя себе засидевшуюся без духовного главы Русскую митрополию. Тут-то и Иван Федоров столкнулся с новым владыкою, который отправился Петровским постом осматривать владычную Селецкую волость.
Беседовали они недолго, на дороге, и угощать владыку Ивану не пришлось. Он суховато отмолвил Киприану, что петровский корм уже вывезен, зябь вспахана, скотина и кони в добром порядке, а назавтра начинают косить. Киприан обозрел молодца, подумал, наклонил голову, выслушивая шепоток архидьякона, допросил:
— Покойного даныцика Никиты сын?
Иван вспыхнул было, отвечая, но Киприан боле ни о чем не продолжил, покивал головою, не то утверждая, не то одобряя, поерзал на сиденье и кивнул — трогать. Так и не понял Иван, по нраву ли пришел он митрополиту, не понял и сам, что за муж явил себя пред ним? Ведает ли о грехе отцовом? Отпустит ли, ежели такая нужа, со своего двора? Впервые грозное: "Выдать… на двор церковный… из рода в род" — прореяло у него в сознании. И хоть покойный Алексий вроде бы отменил эту статью и нынче Иван был, по всей видимости, вольным вотчинником, но ведь митрополит может и паки отменить решенье Алексиево яко неправомочное, и что тогда? Подумал, и холодом овеяло, и пасмурно стало на душе. Впервые, быть может, подосадовал на отца… Одно дело — служить тут "из хлеба", ради кормов и серебра, другое совсем — делать то же самое, хоть и получать тот же корм, но по приказу, не будучи вольным уйти… Без воли вольной и свет не мил, хошь и в золотую клетку тебя посадят! Вздохнул Иван. Отмотнул головою, а недоверие и оттого нелюбие к новому митрополиту — осталось. К тому же и для Ивана, как для многих, истинным митрополитом, батькой всего Московского княжества был и оставался навсегда покойный владыка Алексий. Русичи той поры свою любовь меняли не скоро.
