Не ограничиваясь притеснением крестьян, польские паны все чаще нарушали казацкие вольности и не считали нужным признавать их права, дарованные еще Стефаном Баторием и подтвержденные Сигизмундом III. Многие из них не хотели видеть разницы между реестровыми казаками и посполитыми людьми, притесняя в равной степени и тех и других. Для разбирательства жалоб казаков на притеснения король Владислав IV даже создал особую комиссию, которую возглавил подкоморий черниговский Адам Кисель. Несмотря на то, что Кисель старался объективно и честно рассматривать поступающие жалобы, магнаты мало считались и с выводами комиссии. В свою очередь реестровые и запорожские казаки - самый передовой слой нарождающегося украинского этноса с начавшим пробуждаться национальным самосознанием, не хотели мириться с таким положением.
В августе 1636 года казаки Переяславского полка, не выдержав притеснений со стороны князя Вишневецкого, приняли решение уйти на Запорожье. Остановить их от этого шага удалось лишь Адаму Киселю, который обратился к королю и гетману Конецпольскому с письмами, в которых подтверждал факт притеснений. Но польское правительство оказалось неспособным принять по отношению к зарвавшимся магнатам каких-либо существенных мер воздействия. Весной 1637 года на раде, когда эмиссары польского правительства приехали к казакам, чтобы выплатить жалованье и взять от них новую присягу, реестровики объявили, что не желают служить полякам и уйдут на Запорожье. В конце концов, их удалось уговорить, был избран новый гетман Василий Томиленко, выражающий интересы казацкой черни, однако затишье оказалось временным.
С созданием в 1625 году казацкого реестра некогда единое и монолитное Войско Запорожское оказалось расколотым и с течением времени противоречия между реестровым и запорожским казачеством стали все более углубляться. Но и за десять прошедших лет само реестровое казачество постепенно стало расслаиваться на верхушку, так называемых значных ( знатных) казаков, включающих в себя старшину и войсковых товарищей, с одной стороны, и казацкую чернь, то есть простых казаков -с другой. Казацкая верхушка, нередко обладающая своими личными земельными наделами и хуторами, стремилась подтвердить свои вольности и права мирным путем, то есть через суды, подачу жалоб, обращением к королю и сейму. Казацкая верхушка в ряде случаев шла на сговор с польским правительством и в предупреждении казацких восстаний и даже в выдаче их руководителей полякам, как это имело место с предательством реестровиками Ивана Сулимы. Часть казацкой черни поддерживала значных, но немало было и тех, кто с надеждой посматривал в сторону Запорожья, рассчитывая, что там вот-вот начнется очередное восстание против своеволия польских магнатов...
Миссия, порученная Ивану Серко гетманом Сулимой, договориться об участии донских казаков в готовящемся им восстании, завершилась полным успехом. Почти две тысячи донцов во главе с атаманом Михаилом Татариновым готовы были выступить на Сечь, но в это время оттуда поступило известие о пленении Сулимы и провале готовившегося восстания. Поход пришлось отменить, а Иван вынужден был на зиму остаться в Черкасске, о чем он, впрочем, не жалел, так как помимо возобновления прежних связей с приятелями далекой юности, завел много новых полезных знакомств. Тем не менее, на Дону ему оставаться не хотелось и, едва сошел снег, он отправился на Запорожье. Там он уже в деталях узнал о трагической участи Ивана Сулимы, выпил, как водится с приятелями за "упокой души" гетмана, но оставаться на Сечи не стал, твердо решив, наконец, повидаться с родителями.
Мурафа встретила его по-летнему тепло. Иван с любопытством оглядывал знакомые с детства окрестности местечка, не находя в них существенных изменений. Но вот на лицах людей, обычно веселых и приветливых, Серко заметил отпечаток угрюмости. Многие смотрели на статного всадника в роскошном одеянии насторожено и только, завидя оселедець, выбивающийся из-под сбитой набекрень шапки, их лица светлели и становились приветливее.
Хутор его отца Дмитрия Серко находился за чертой местечка. Приблизившись к нему, Иван заметил пожарище на месте старой мельницы, а некоторые хозяйственные строения оказались полуразрушенными. Когда он подъехал к дому, из него вышел отец- сорокасемилетний мужчина в расцвете лет, а за ним появилась несколько располневшая, но все еще статная и красивая,как в молодости, мать...
-Совсем житья от проклятых ляхов не стало,- жаловался отец, когда спустя час они сидели за праздничным столом, опустошив не один ковш оковитой,- до сих пор как-то лихо стороной обходило, а вот нынешней весной...
