Страшно неудобно. В поле страшная грязь. Провод саперный, тяжелый.
Прямо выбиваемся из сил. На водокачке видны какие-то фигуры. Это застава собирается уходить. Вдруг из Батайска мчится наша двуколка со взводным и конюхом-армяшкой.
– Что вы возитесь?! – кричит на нас взводный. – Долго ли будете еще возиться? Хотите, чтобы красные вас забрали?!
Мы смотрели на него, недоумевая.
– Вы знаете, – кричал он, подъезжая и соскакивая в грязь, – что в Батайске уже никого нет, и сейчас могут прийти большевики!
Мы оторопели.
– Давайте кабель!
Он взял намотанный кабель, быстро взвалил на двуколку, сел сам и, хлестнув по лошади, умчался.
– Вот тебе и раз, а мы?
– Эх! – махнул рукой Шутько. – Когда круто, так каждый бросает, а когда нужно, так давай!
Что же делать, уже рассвело, у нас еще версты 1½ несмотанного кабеля. Мотаем в Батайск. Кабель висит на деревьях через хаты. Завязан прочно. Мы потянули его, хотели оборвать. Повалили в одной хате трубу. Выскочила баба.
– Слушай! – сказал я. – Раз они нас бросили и удрали, бросим и мы этот кабель.
– Конечно, – решил Шутько.
Двинулись в Батайск.
В Батайске пусто, ни души на улице. Действительно наши ушли. Идем быстро по-над заборами, стараясь идти по льду, легче. Вспомнил, что у меня на квартире осталось грязное белье в стирке, но сворачивать туда далеко. Придется в одной смене ходить. Навстречу бежит какой-то солдат.
– Где самурцы? – спрашивает он.
– Какие? – отвечаем мы. – В Батайске никого нет!
– Как! – удивился он и помчался дальше.
Нас нагоняют кавалеристы. Они летят рысью.
– Эй! Ребята! – кричат они нам. – Куда идете, поспешите, мы последние, за нами уже красные!
У нас гайка ослабла. Куда идти? А все наше начальство и иже с ними не успели еще в два часа ночи отдать приказы о выступлении, как уже штабы позвали линию начать поспешно «мотать», а мы на позиции сидели до утра, ожидая приказа. И что же – у нас пропало версты 1½ проводу, а в Батайске почти весь висит на деревьях. Вот так паника, видно, была, весь кабель бросили.
– Идем на вокзал! – говорю я Шутьку. – Может быть, застанем поезд.
«Бууум!» – ухнуло на вокзале и глухо разорвалось в Ростове.
«Канэ» посылала прощальный привет. Бежим к железной дороге. Медленно вытягивается к Каялу громадный состав-огнесклад[56]. Мы поспешили к нему.
– Скорее, скорее!
Спотыкаемся. Хотя бы к последнему вагону. Шутько добежал и уцепился на ходу, поезд развивал ход все сильнее и сильнее.
Я прицелился и уцепился за подножку пульмановского вагона. На повороте поезд замедлил ход, я соскочил и уже влез в товарный вагон. В вагоне навалено полно ящиков со снарядами. Лежат разбитые ящики, снаряды валяются и на полу. Несколько солдат лежат на ящиках, покуривая, и беседуют. Какой-то поручик стоит у дверей, тоже курит, хотя говорит солдатам: «Поосторожнее, господа».
– Какой части? – спросил меня один солдат с винтовкой в руках.
Я назвал.
– А вы?
– Я команды связи Марковского полка!
– Вы из Ольгинской?
– Да, из Ольгинской, – сказал он и прибавил: – Вчера красные взяли Ольгинскую. Был сильный бой. Наша дивизия вся разбита. Много порубили. Наша команда залпами пробивалась, шли до ночи, а ночью я прибежал в Батайск.
– А красных много было?!
– Целый корпус конницы. Туча прямо. Они, наверно, уже отрезали нам дорогу в Каял. Иначе вы бы Батайска не бросили.
Мне уже представилось, что на наш поезд нападает конница. А у нас снаряды. Вот если пойдет потасовка. Поезд шел медленно, постукивая в такт на стыках рельс. Где-то визжал букс[57]. Батайск уже исчез, белеет поле, еще покрытое снегом. Дорога уже черная, по ней идет наша дивизия. Вот нагнали самурцев. Солдаты цепляются на вагоны. Идут по грязи обозы. Вот и наш полк. Вот плетется и двуколка со взводным.
– Ага, удрал! – смеется Шутько.
Сбоку насыпи в белой папахе с винтовкой за плечами шагает Тихий.
– Эй, Тихий, сюда, сюда, в вагон! Давай руку!
