Часов в 10 прибыли в Каял. Сутолока на вокзале полная. На столбы лазят солдаты и режут телеграфные провода. Проводятся новые линии. Мы ждем наш полк. Узнали, что полк наш занимает позицию к западу от Каяла, в 5 верстах деревня Веселая Победа. Идем туда, грязь такая страшная, что мы, выйдя из Каяла в 11 часов, пришли в Веселую Победу в 5-м часу – 6 верст. Шутько бросил свой отрез – винтовку. Земля липкая, идти невозможно. Остановились у одной бабы. Угостила молоком.
– Ну сегодня поспим! – говорю я Тихому. – Ведь ночь прошлую не спали!
Вошел взводный:
– Сейчас наводить линии! Где кто в Батайске дежурил, туда и идите.
Тихому попало вести линию в штаб дивизии из Веселой Победы в Каял. «Ой, ой, ой! Когда же они ее приведут?» Пошли с Шутьком мотать опять линии в 3-й батальон. Возились часов до 12 ночи. Голодные, усталые, грязные, привели в 3-й батальон. Линию хорошо укрепили, на переездах подвесили высоко. Прочно сделали, чтобы двадцать раз не бегать. Вечером командир полка с ординарцами выезжали осматривать позицию. Едва привели линию в 3-й батальон и включились в аппарат, как вдруг из штаба полка передают: «Сматывайте обратно». Страшно обозленные, мы опять зашлепали по грязи, полезли на деревья, на заборы. Хорошо хоть, взошла луна. У меня в ботинках полно грязи, и весь в грязи. Часа в два ночи смотали до штаба полка.
Явились к фельдфебелю Малыхину.
Он не спал.
– Будите людей! – сказал он нам. – Да поживее, сейчас выступаем, сейчас с нами разговаривали красные по телефону, – добавил он, – черти уже где-то здесь рядом с нами.
Я пошел на свою квартиру и только начал будить ребят, как вдруг вблизи застучал пулемет. Все сразу вскочили. На дворе стояла отчаянная стрельба.
– Ребята! – закричал, вбегая в хату, Шутько. – Красные уже в селе, сейчас через нашу хату две пули пролетело. На улице так и свистит.
«Что делать? – думали мы. – Выходить или сидеть?» Дело в том, что на улице никого не было.
– Хозяйка, купи сумку! – предложил Гильдовский.
– А что в ней? – спросила хозяйка (она тоже встала).
– Что есть, сколько дашь!
– На семьдесят рублей!
И сумка пошла за 70 рублей, а там было белье, табак, брюки.
Стрельба утихла. Мы выскочили на улицу. Наш обоз стоял на улице. Но конюха все удрали. Между повозками на конях носились офицеры.
– Кто тут команды связи?! – хрипел поручик Кальтенберг.
– Я, я! – отозвались мы.
– Голубчики, – кричал он, – садитесь на повозки, а то обозные все удрали!
Я сел на двуколку с аппаратами, и вытянулись на улицу. Быстро несутся повозки из села. С трудом переехали плотину и выехали в поле. Ночь была темная. Луна исчезла за тучами. Повозки плетутся по грязи. Дорога чернеет под ногами лошадей, а справа и слева белеет снег. Где-то близко раздался выстрел.
«Ввиу!» – пропела пуля над головой. Близко где-то красные. На рассвете нас догнали конюха. Они во время стрельбы попрятались под скирды.
– Слушай! – говорил мой обозный-армянин. – Зачем ты сел на двуколка!
– А разве что?
– Надо было прятаться, и мы бы все было на большевик и опять бы служил на обоз.
– Так почему же ты не остался на большевик?
– А один страшно! – выругался он, влезая на ходу на двуколку.
«Ну, страшно, не страшно, – подумал я, – а я с двуколки не слезу».
Лошадь еле тащит тяжелую двуколку.
– Слушай, слезь! – говорит армянин. – Видишь, лошадь тяжело.
– А ты?!
– Я кучер!
– Слезь ты, и я слезу!
Армянин ругается. Наконец под гору лошадь совсем выбивается из сил, мотает головой, падает, я выругал армянина и спрыгнул в грязь.
Часов в 12 остановились в хуторке на ½ часа, выпросил кусок хлеба и пошли дальше.
Встретился конный. Приказано на Кущевку не идти, там большевики. Пошли вправо. А многие пошли по железной дороге на Кущевку. Грязь страшная. Переход очень тяжелый. Лошади падают. Уже много пропало, бросаем по дороге ненужные вещи. Бросаем повозки. Многие бросили по дороге винтовки.
