Сегодня пришли в Староминскую. Хорошая станица, как вообще все кубанские станицы. Две церкви. Каменная новая, деревянная старая, гимназия, магазины, тротуары, даже электричество. Лучшие хаты заняло начальство. Пока мы возились с линией и пришли в команду, настал вечер. Пришли к фельдфебелю грязные, голодные.
– Где нам помещение?
– А вон! – указал он. – В конце улицы две хаты. Размещайтесь там четыре человека!
Пошли. В одной хате семья человек 15. Хозяйка умоляет не занимать хаты, говорит, дети у нее больные. Черт бы их побрал. Идем в другую хату. Пустая, холодная, и окно выбито, но печь теплая – видно, сегодня топилась. На печи тепло, а в хате холодно. Мы трое залезли на печь и растянулись на теплой печи, ругая все на свете. А Гильдовскому не было места на печи, он ходил по хате и ругался. На печке же было тепло, и мы начали дремать. Гильдовский ходил, ходил по хате и полез к нам.
– Подожмите ноги! – сказал он. – Я хоть посижу на печи!
Он сел.
– Ох! – сказал он через 5 минут. – Ну и вшу я поймал, большую на печи и, наверное, тифозную, я спрашивал хозяйку, она говорила, что тут спали тифозные…
Мы, как ужаленные, вскочили с печи и легли внизу на досках.
– А я тифу не боюсь! – сказал Гильдовский. – Два раза болел им, эх, пропадать так пропадать! – вздохнул он и растянулся на теплой печи.
Мы целую ночь дрожали на голых досках и утром рады были, что выступаем, хоть дорогой согреемся.
– А знаете что! – сказал Гильдовский утром, неохотно слезая с печи. – Ну и выспался же я на печи, а насчет тифозной вши я вчера соврал! – засмеялся он.
Сегодня прошли верст 20, остановились в ст. Новоминской. Пока наводили линии, настала ночь. Голодные, ищем команду. «Где квартира?» – «Вон», – указал фельдфебель. Входим. Хата на курьих ножках. Бедная старуха, и тесно. Ну спать найдем место, а вот чем бы поужинать.
– Бабка, есть ли у тебя что поесть?
– Есть, голубчики, – зашамкала она и вывалила из торбы гору кусков хлеба. – Кушайте, голубчики, сегодня напросила под церковью, люди добрые дали, ешьте!
Мы переглянулись и скривились.
Но голод был так силен, что мы с удовольствием уписывали хлеб с постным маслом, которое тоже дала старуха.
Прошлую ночь шли по-над путями. Луна ярко сияла со звездного неба. Слева от пути было болото. Оттуда тянуло сыростью. Мы молча шли по белевшим в темноте шпалам. Вдруг передние остановились и что-то рассматривают в стороне.
– Все тифозные ведь! – говорит кто-то в толпе.
Я подошел. По-над путями лежало три человеческих трупа в английских шинелях, дальше один в белье, дальше еще двое. Глаза одного открыты. Луна освещает перекривленное ужасом лицо. Зубы оскалены, и руки протянуты вперед. Жутко! Жутко!
– Куда вы идете?! – спросили они.
– В Новороссийск!
– А дальше?
– В Крым!
– До Новороссийска, брат, не дойдете! – засмеялись они. – Там вас зеленые[60] не пустят.
Перешли Кубань-реку, взорвали мосты.
Говорят, есть секретный приказ. Когда перейдем Кубань, взорвать мосты, всем раздобыть лошадей и в два дня достигнуть Новороссийска, где спешно сесть на пароходы. Не знаю, насколько это правда. Самурский полк уже весь на лошадях. Выпрягли обозных, раздобыли в станицах. Сегодня ночью Корнев украл у одной казачки еще жеребенка года два и едет на нем, жеребенок ржет и оглядывается на станицу. У этой казачки украли еще три лошади. Горы отчетливо синеют на горизонте, а до них, говорят, 70 верст.
– Ты не можешь читать по-нашему! – сказал он.
