Певцы уже давно замолкли, а на палубе публика не расходилась. Все стояли молча, и в голове у каждого роились думы. Думы о прошлом, о далеком милом доме. Да все это сон и сон… Кошмарный сон. Увидим ли мы опять свои избушки, своих родных? А звезды ласково мигают с темного небосклона и радуются тишине и красоте природы. И, казалось, вчерашнего кошмара совсем не было. Под утро тронулись.
10 апреля. День был жаркий. Мы лежали в угольном трюме на грязном полу и страдали от жажды. Получили хлеб и селедки (еще оставшиеся с баржи), а воды нет. Пить хочется страшно. В 12 часов дня дали по стакану чая. Я выпил, но жажда еще увеличилась. Но воды не отпускали. Все были озлоблены и страшно ругались.
Ночью должны быть дома, вот где напьюсь воды! Часов в 9 вечера показались огни пролива. Справа вертящийся маяк Еникале. Слева неподвижный большевицкий маяк. Мы придерживаемся нашего берега, высокого, скалистого, темного.
– Потушить огни и не курить! – раздалась команда.
Прикрыли люки. Идем тихо, даже не разговариваем. Один только кочегар часто выбегал из машинного отделения и открывал дверь, откуда падал на палубу свет.
На нашем маяке уменьшили огонь. Очевидно, чтобы не осветить большевикам нас.
Полчаса томительного ожидания.
Проходим узкое место пролива.
Тихо. Плавно стучит машина. Близко ползет назад высокий берег Еникале. Ждем. Вот-вот большевики нас заметят и раздастся гулкий выстрел орудия.
Но нет. Кажется, прошли самое страшное. Пролив стал шире. Открыли люки.
Перед нами громадное судно, освещенное ярко огнями. Стучит динамо.
– Кто идет?! – раздалось в темноте с судна.
– «Сосите».
– Проходите, «Ростислав»!
Мимо слева плывет громадный корпус красивого броненосца. Слава богу, мы дома.
Через час на рассвете мы выгружались. Голым приказано было остаться на пароходе, пока подадут за ними подводы. А кто был одет, пошли по квартирам в Катерлез.
Приходим на старые квартиры.
Хозяйки, встречая нас, ахали и охали, а мужички злорадно посмеивались.
Во многие квартиры не вернулись хозяева. Тот утонул, тот убит, тот ранен. Сохацкий набросился на жену армянина, из-за которого погиб его брат, и начал ее всячески преследовать.
11 апреля. Сегодня на площади села была отслужена панихида по погибшим в десанте. Почти все плакали. Жалко товарищей. Ведь вернулась едва третья часть. А день теплый, настоящая весна. Сегодня прочел прощальный приказ генерала Деникина. Он посылает прощальный привет и низкий поклон всем честно шедшим за ним. Рядом висит приказ нового главнокомандующего генерала Врангеля, в котором он говорит, что принимает командование в тяжелую годину, ни победы, ни славы он не обещает, а говорит, что надеется нас вывести с честью из настоящего положения. Я с первых слов глубоко поверил ему, ибо еще, кажется, ни один военачальник так не говорил. Все всегда обещают победу или, по крайней мере, надежду на нее, а этот ясно, не закрывая глаза, говорит: «Впереди нас неприятель, а позади море. Отступать нам некуда. Или умереть, или победить, но обещаю, если предстанет нам тяжелая минута, я вас всех выведу с честью». Я ему верю глубоко.
12 апреля. Пишу дневник. Возобновляю все сначала по памяти. Если в числах позволю малую погрешность, то это уже вина моей памяти, но, думаю, пишу точно.
13 апреля. Сегодня все вернувшиеся с десанта солдаты произведены. Гильдовский и Корнев старший унтер-офицер. Васильев и я – младший. Писал дневник. Сегодня мне поручик Лебедев сказал, что мы здесь будем формироваться. Получим аппараты и будем опутывать связью весь Керченский полуостров. Пока несем пешую связь. Поручик Кальтенберг и механик Шапарев больны тифом, и за начальника команды поручик Лебедев.
14 апреля. Штаб полка перешел в село Булганак. Это в 3 верстах к северу от Катерлеза, между гор. Я и Гильдовский получили приказание устроить здесь центральную станцию. Получили два фонических аппарата[113] и индукторный коммуникатор на 12 номеров.
