– Но ведь линия цела, вероятно, у вас неисправен аппарат!
Мы пошли в дом. Гильдовский, со своей бесшабашностью, сразу открыл аппарат и вынул элементы.
– Ой, ой, ой! – закричал Шевердин, входя в дом. – Что вы делаете, что вы делаете, пропал аппарат, я сорок лет служу в морской связи и то не позволяю себе часто лазить в аппарат, ооо! Кощунство! Кощунство! – застонал он.
– Аппарат на себя работает! – сказал Гильдовский, соединяя контакты. – У вас, вероятно, внутренний порыв в кабеле!
Из соседней комнаты вышел денщик Шевердина. Вероятно, еще партизан Отечественной войны, на его обязанности было по утрам стирать с аппарата бережно пыль.
– Вот что, господин поручик! – сказал Гильдовский, увидав под кроватью круг медного провода. – Дайте нам несколько аршин провода, мы поедем, исправим вам линию!
– Что вы! Что вы! – удивился Шевердин. – Откуда же у меня провод, я не имею ничего!
– А вот! – вытащил Гильдовский из-под кровати новый провод.
– Да, да, – застонал Шевердин. – Но ведь это казенный… я не могу… не имею…
– Господин поручик! – перебил его Гильдовский. – Я вам даю слово, завтра пришлю из Катерлеза сто аршин такого же провода!
– Гм! – замялся Шевердин. – Обещаете!
– Конечно, обещаю! – скривил гримасу Гильдовский.
Шевердин полез в ящик стола, вынул кусачки и, достав из-под кровати круг провода, осторожно снял два завитка и внимательно осмотрел кусачки.
– Знаете что! – сказал он. – Мои кусачки что-то иступились, нет ли у вас своих…
Гильдовский достал из кармана кусачки и, взяв провод, хотел перехватить.
– Что вы! Что вы! – закричал Шевердин, вырывая круг. – Так вы провод попортите и кусачки ваши!
Он осторожно нажал несколько раз в одном месте. Переломил провод и подал нам, а остальной круг связал и положил под кровать. Вышли в поле. Линия идет по горам – кабельная. Гильдовский подпрыгнул и перервал кабель.
– Батюшки! – заорал Шевердин. – Нарушены провесы, нарушены провесы!
Гильдовский удивленно смотрел на него, он иначе никогда не обращался с линией.
– Как нарушены провесы? – спросил он.
– У меня по уставу стрела провеса 15 градусов, но я по своим соображениям…
– Где там нам уставы знать! – перебил его Гильдовский, включая аппарат. – На позиции приходится не по уставу, а по катехизису работать…
Повалили один столб и наконец нашли внутренний порыв. Исправили. Поставили столб. Гильдовский засыпал его землей и притоптал ногами.
– Батюшки! Батюшки! – застонал Шевердин. – Разве так – слушайте! – обратился он к толпе любопытных мальчишек. – Вы двое принесите мелких камней, вы двое покрупней, а вы еще крупней!
Через минуту у наших ног лежала куча камней всех сортов. Шевердин выбрал самые маленькие и бережно (как яйца вокруг зеленой горки на пасхальном столе) уложил их вокруг столба, пристукнул их большим камнем, затем сверху наложил больших камней, а сверху привалил большими камнями.
– Вот как надо! – сказал он, вставая. – Я так всю линию построил до правительственных столбов!
Пошли к дому. Шевердин доволен, что линия работает.
– Знаете что, – говорил он, – у меня есть лошадь, на которой я езжу по линии, но я на ней дальше пяти верст не езжу, не могу же бросить на произвол судьбы аппарат! – резонно добавляет он.
– Да вот порыв у вас под боком, – хотел сказать «под носом» Гильдовский, – и вы не исправили?!
– Голубчик! – похлопал по плечу его Шевердин. – Я предполагал, что порыв дальше, я проехал пять верст, а поверочного аппарата у меня нет, а не могу же я ехать дальше, ведь у меня… – И он опять заговорил об аппарате и об ответственности.
Мы садились на подводу, распрощавшись с Шевердиным, и, когда подвода тронулась со двора, из раскрытого окна послышалось:
– Морская? Ради бога, примите три телефонограммы. На море замечено…
– Ой! Ой! – послышалось в трубке. – Тише! У меня трехполюсный аппарат, слабый!
