15 декабря 1922.
Бездельничаю
после Москвы.
Все валится
из рук. Печатаем
«Мойдодыра»
и «Тараканище»
— я хожу из
типографии
в литографию
и болтаюсь
около машин.
Недавно цензура
запретила
строчку в «Мойдодыре»
«Боже, Боже»,
ездил объясняться42.
Вчера забрел
к Анне Ахматовой.
Описать разве
этот визит?
Лестница темная,
пыльная, типический
черный ход.
Стучусь в дверь.
Оттуда кричат:
не заперто!
Открываю: кухонька,
на плите какое-то
скудное варево.
Анны Андреевны
нету: сейчас
придет. Кухарка
сидит посреди
кухни и жалуется:
шла она (кухарка)
вчера за пайком,
поскользнулась,
вывихнула ногу
и теперь «хоть
кричи». Развернула
грязную тряпку,
показала ногу.
На полу наваленные
щепки. («Солдат
рубил, сама не
могу!») Вошла
седая женщина
—стала собирать
щепки для печурки.
Тут вошла Анна
Андреевна с
Пуниным, Николаем
Николаевичем.
Она ездила к
некоей Каминской,
артистке Камерного
Театра, та
простужена,
без денег, на
9-м месяце беременности.
Я обещал сказать
американцам,
чтобы они оказали
ей мед. помощь.
<...> нынче
Ахматова в
своей третьей
ипостаси —
дочка. Я видел
ее в виде голодной
и отрекшейся
от всего земного
монашенки
(когда она жила
на Литейном
в 1919 г.), видел светской
дамой (месяца
три назад) — и
вот теперь она
просто дочка
мелкой чиновницы,
девушка из
мещанской
семьи. Тесные
комнаты, ход
через кухню,
маменька, кухарка
«за все» — кто
бы сказал, что
это та самая
Анна Ахматова,
которая теперь
— одна в русской
литературе
— замещает
собою и Горького,
и Льва Толстого,
и Леонида Андреева
(по славе), о которой
пишутся десятки
статей и книг,
которую знает
наизусть вся
провинция.
Сидит на кушетке
петербургская
дама из мелкочиновничьей
семьи и «занимает
гостей». Разговор
вертелся около
Москвы. Ахматовой
очень хочется
ехать в Москву
— но она боится,
что будет скандал,
что московские
собратья сделают
ей враждебную
манифестацию.
Она уже советовалась
с Эфросом, тот
сказал, что
скандала не
будет, но она
все еще боится.
Эфрос советует
теперь же снять
Политехнический
Музей, но ей
кажется, что
лучше подождать
и раньше выступить
в Худ. Театре.
Она крикнула:
«Мама». В комнату
из кухни вошла
ее мать.— «Вот
спроси у К. И.,
что ты хотела
спросить». Мама
замялась, а
потом спросила:
«Как вы думаете,
устроят Ане
скандал в Москве
или нет?» Видно,
что для семьи
это насущный
вопрос. Говорили
о критиках. Она
говорит: «Вы
читали, что
написал обо
мне Айхенвальд.
По-моему, он
все списал у
вас. А Виноградов...
Недавно вышла
его статья обо
мне в «Литературной
Мысли» — такая
скучная, что
даже я не могла
одолеть ее43.
Щеголев так
и сказал жене
— раз даже сама
Ахматова не
может прочитать
ее, то нам и Бог
велел не читать.
Эйхенбаум пишет
книгу... тоже».
Я ушел, унося
впечатление
светлое. За
всеми этими
вздорами все
же чувствуешь
подлинную Анну
Ахматову, которой
как бы неловко
быть на людях
* «Укрощение
строптивой»
