Вчера у нас
обедал Бенедикт
Лившиц. Я весь
день редактировал
Joseph'a Conrad'а1, так
как денег нет
ниоткуда, Клячко
не едет, не везет
гонорара за
мои детские
книги. Очень
устал, лег в 7
часов, т. е. поступил
очень невежливо
по отношению
к Лившицу, моему
гостю. Проснулся
внезапно, побежал
посмотреть
на часы; вижу:
12 часов ровно.
Через минуты
две после того,
как я встал,
грохнула пушка,
зазвонили в
церкви. Новый
Год. Я снова
засяду за Конрада,—
вот только доем
булочку, которую
купил вчера
у Бёца. 1922 год был
ужасный год
для меня, год
всевозможных
банкротств,
провалов, унижений,
обид и болезней.
Я чувствовал,
что черствею,
перестаю верить
в жизнь, и что
единственное
мое спасение
— труд. И как я
работал! Чего
я только не
делал! С тоскою,
почти со слезами
писал «Мойдодыра».
Побитый — писал
«Тараканище».
Переделал
совершенно,
в корень свои
некрасовские
книжки, а также
«Футуристов»,
«Уайльда»,
«Уитмэна».
Основал «Современный
Запад» — сам
своей рукой
написал почти
всю
_________
Вот что такое 40 лет: когда ко мне приходит какой-нибудь человек, я жду, чтоб он скорее ушел. Никакого любопытства к людям. Я ведь прежде был как щенок: каждого прохожего обнюхать и возле каждой тумбы поднять ногу.
_________
Вот что такое дети, большая семья: никогда на столе не улежит карандаш, исчезает как в яму, и всегда кто-нб. что-нибудь теряет: «дети, не видали ножниц?», «Папа, где моя ленточка?», «Коля, ты взял мою резинку?»
2 января 1923. Мурка стоит и «читает». Со страшной энергией в течение двух часов:
Ума няу, ýма няу, ума няу, уманя
перелистывает
книгу, и если
ей иногда попадется
под руку
5 янв. Человек
рождается,
чтобы износить
четыре детских
пальто и от
шести до семи
«взрослых».
10 костюмов —
вот и весь человек.
Вчера получил
телеграмму
из Студ. Худ.
Театра: переменить
«Плэйбоя» на
«героя». Вчера
к вечеру я сказал
Мурке, что она
— кошечка. Она
вскочила с
необыкн. энергией,
кинулась на
пол, схватила
что-то и в рот.
«Митю ам!» (Мышку
съем.) Так она
делала раз 50.
Остановить
ее не было
возможности.
Она только
твердила как
безумная: «Еще
де митя?» (где
еще мышь) — и
торопливо,
торопливо, в
большом возбуждении
хватала, хватала,
хватала. Это
испугало меня
(самый
Вчера весь день сидел в Канцелярии Публ. Б-ки, отыскивал в «Acade [нрзб]» рецензии о Syng'e.
6 янв., ровно 3 часа ночи. Сочельник. Встал, чтобы снова написать о Синге. Принимаюсь писать третий раз, все не удается. Напишу и бракую. <...>
8 янв. Был у Кони. Он выпивал мою кровь по капле, рассказывая мне анекдоты, которые рассказывал уже раз пять. И все клонится к его возвеличению. Предложил мне написать его биографию — «так как я все же кое-что сделал». Рассказал мне, как он облагодетельствовал проф. Осипова (которого я застал у него). Так как этот рассказ я слушал всего раза два, я слушал его с удовольствием. Новое было рассказано вот что: в одной своей статье о самоубийстве он приводит цитату из предсм. письма одного рабочего. Письмо написано в 1884 году. Рабочий пишет: «Худо стало жить и т. д.». Цензура потребовала, чтобы Кони прибавил: «худо стало жить при капиталистическом строе. Да здравствует коммуна!» Вчера ночью во «Всемирной» был пир. <...> Центр пьяной компании — Анненков. Он перебегал от столика к столику, и всюду, где он появлялся, гремело ура. Он напился раньше всех. Пьяный он приходит в восторженное состояние, и люди начинают ему страшно нравиться. <...> Он подводил к нашему столу то того, то другого, как будто он первый раз видит такое сокровище, и возглашал:
— Вот!
Даже Браудо подвел с такими одами, как будто Браудо по меньшей мере Лессинг. Какую-то танцорку подвел со словами:
— Вот, Тальони! Замечательная! Чуковский, выпей с нею, поцелуйся, замечательная... Ты знаешь, кто это? Это Тальони, а это—Чуковский, замечательный. <...>
