8 апреля. Вчера в час дня у Сологуба: Калицкая, Бекетова, я. Ждем Маршака. Заседание учредительного бюро секции детской литературы при Союзе Писателей. У Сологуба сильно поредели волосы, но он кажется не таким дряхлым. Солнце. Даже душно. Сначала говорил о Шевченко. Сологуб: «Шевченко был хам и невежда. Грубый человек. Все его сатиры тусклы, не язвительны, длинны. Человеческой души он не знал. Не понимал ни себя, ни людей, ни природы. Сравните его с Мистралем. У Мистраля сколько, напр., растений, цветов и т. д. У Шевченко одна только роза да еще две-три. Шевченко не умел смотреть, ничего не видел, но — он умел петь. Невежда, хам, но — дивный, музыкальный инструмент...» Потом пришел Маршак навеселе. Очень похожий на Пиквика.
Калицкая, бывшая жена писателя Грина, очень пополнела — но осталась по-прежнему впечатлительна, как девочка. Она не солидна — почти, как я. Сологуб, всегда во время заседаний истовый и официальный, начал докладывать о субботах в Союзе Писателей. «Субботы у нас предназначены...»
К а л и ц к а я. Нет, Ф. К., здесь не то...
С о л о г у б. Позвольте, я и говорю...
К а л и ц к а я. Я с вами вполне согласна...
С о л о г у б
К а л и ц к а я. Я знаю, что...
С о л о г у б. Иначе выйдет у нас не разговор, а кагал...
К а л и ц к а я. Да, да. Ф. К., я только хотела сказать...
С о л о г у б
Калицкая замолчала, как чугунная тумба. Мы потупили глаза. Вдруг Калицкая сорвалась и убежала в другую комнату. Сологуб остался на месте. Через неск. минут я потихоньку вышел ее утешить. Оказалось, что у нее из носа идет кровь! Сологуб смутился, пошел за ватой... Потом на улице я читал Маршаку свое «Федорино Горе». Он сделал целый ряд умных замечаний и посоветовал другое заглавие. Я сказал: не лучше «Самоварный бунт»? Он одобрил.
Сейфуллина приехала. Звонил мне ее муж, а я все не соберусь.
10 апреля. Пятница. Я забыл записать о Сологубе: он, к удивлению, очень одобрительно отзывался о пионерах и комсомольцах. «Все, что в них плохого, это исконное, русское, а все новое в них — хорошо. Я вижу их в Царском Селе — дисциплина, дружба, веселье, умеют работать...» В среду мы снимались в Союзе Писателей. До прихода фотографа ко мне подошел интервьюэр из «Правды» и спросил: «О чем вы пишете, о чем вы намерены писать, о чем надо писать?» Сологуб сказал: если бы мне задали эти вопросы, я ответил бы: о молодежи, о молодежи, о молодежи...
С «Кубучем» у меня разладилось. Три дня Сапир был неуловим. Но вчера вечером мы на балкончике на Невском договорились до какого-то modus'a vivendi*.
* Способ
существования
Мне Сологуб
неожиданно
сделал такой
комплимент:
«Никто в России
так не знает
детей, как вы».
Верно ли это?
Не думаю. Я в
такой же мере
знаю женщин:
то есть знаю
инстинктивно,
как держать
себя с ними в
данном конкретном
случае — а словами
о них сказать
ничего не могу.
С детьми я могу
играть, баловаться,
гулять, разговаривать,
но пишу о них
не без фальши
и натужно. Кстати,
я высчитал, что
свое «Федорино
Горе» я писал
по три строки
в день, причем
иной рабочий
день отнимал
у меня не меньше
7 часов. В 7 часов
— три строки.
И за то спасибо.
В сущности дело
обстоит иначе.
Вдруг раз в
месяц выдается
блаженный день,
когда я легко
и почти без
помарки пишу
пятьдесят строк
— звонких, ловких,
лаконичных
стихов — вполне
выражающих
мое «жизнечувство»,
«жизнебиение»
— и потом опять
становлюсь
бездарностью.
Сижу, маракаю,
пишу дребедень
и снова жду
«наития». Жду
терпеливо день
за днем, презирая
себя и томясь,
но не покидая
пера. Исписываю
чепухой страницу
за страницей.
И снова через
недели две —
вдруг на основе
этой чепухи,
Вчера сократил «Федорино Горе», почистил, и у Клячко виделся с Твардовским. Опять устанавливали макетки. Не хочется называть «Федориным Горем», но как?
13, понедельник. Фу, какой, должно быть, будет тяжелый день. В субботу вечером читал с Маршаком, при благосклонном участии Сологуба, в Союзе Писателей. Собрались инвалиды, темные старухи, девицы, я читал «Федорино горе» и «Тараканище». Сологуб с величайшим успехом (у меня) прочитал свои сказки, причем во время чтения все время дразнил меня, очень игриво: перед чтением я наметил ему, что читать, он и задевал меня: эту читаю по распоряжению К. И. Ч., вот Ч. смеется громче всех, это потому, что он наметил сам, и проч. В воскресение был у меня И. Бабель. Когда я виделся с ним в последний раз, это был краснощекий студент, удачно имитирующий восторженность и наивность. Теперь имитация удается хуже, но я и теперь, как прежде, верю ему и люблю его. Я спросил его:
— У вас имя-отчество осталось то же?
— Да, но я ими не пользуюсь.
