7 марта. Необыкновенный
ветер на Невском,
не устоять.
Вчера меня
вызвали к Горькому
— я думал, по
поводу журнала,
оказалось —
по поводу пайков.
Кристи, Пунин,
представители
Сорабиса, Изо,
Музо и т. д. Добужинский,
Волынский,
Харитон и Волковыский
— в качестве
частных лиц
с правом совещательного
голоса. Заговорили
о комиссиях,
подкомиссиях
и т. д., и я ушел
в комнату Горького.
Горький раздражительно
стучал своими
толстыми и
властными
пальцами по
столу — то быстрее,
то медленнее
— как будто
играл какой-то
непрерывный
пассаж, иногда
только отрываясь
от этого, чтобы
послюнить свою
правую руку
и закрутить
длинный, рыжий
ус (движение
судорожное,
повторяемое
тысячу раз). Мы
с Замятиным
сели за его
стол — на котором
(на особом подносике)
дюжины полторы
длинных и коротких,
красных и синих
карандашей,
красные (текст
утрачен.— Е.
Ч.) (он пишет
только — красными),
Ибн Туфейль,
только что
изданный Всемирной
Литературой,—
все в дивном
порядке. На
другом столе
— груда книг.
«Вот для библиотеки
Дома Искусств...
я отобрал книги...
вот...» —сказал
он мне. Он сух
и мне чужд. Мы
отлично и споро
занялись с
Замятиным.
Замятин, как
всегда, сговорчив,
понятлив, работящ,
easy going* — отобрали
стихи, прозу.
Потом пришел
Добужинский
и Горький. Горькому
приносили
письма (между
прочим от
Философова?),
он подписывал,
выбегал, вбегал
— эластичен,
как всегда (у
него всегда,
когда он сидит,
чувствуется
готовность
встать и пойти:
зовут, напр., к
телефону, или
кто пришел, он
сейчас: идет,
скажет и назад
— продолжает
ту же канитель).
«Слаб номер
«Дома Искусств».
Как сказал бы
Толстой — без
изюминки. Да,
да. Нет изюминки.
Зачем статья
Блока?.. Нет, нет.
Как будто в
безвоздушном
пространстве»
(он сделал лицо
нежным и сладким,
чтобы не звучало
как выговор).
Я сказал ему,
что у публики
другое чувство,
что в «Доме
Литер.», напр.,
журнал очень
хвалили, что
я получаю
приветственные
письма, что
статья Замятина
«Я боюсь» пользуется
общим фавором,
и разговор, как
всегда у Горького,
перешел на
политику. И,
как всегда, он
понес ахинею.
Наивные люди,
редко встречавшие
Горького, придают
поначалу большое
значение тому,
что говорит
Горький о политике.
Но я знаю, с каким
авторитетным
и тяжелодумным
видом он повторял
в течение этих
двух лет самые
несусветные
сплетни и пуффы.
Теперь он говорил
об ультиматуме,
о том, что в 6 часов
может начаться
пальба, о том,
что большевикам
несдобровать.
Заговорили
об аресте
Амфитеатрова.
«Боюсь, что ему
помочь будет
трудно, хотя
какая же за ним
вина? Я понимаю
Дан — тот печатал
прокламации
и проч., но Амфитеатров...
одна болтовня...»
То же думаю и
я. Амф. нужна
только реклама,
потом 20 лет он
будет в каждом
фельетоне
писать об ужасах
Чрезвычайки
и изображать
себя политич.
мучеником. Ну,
пора за Блока
— уже рассвело.
Боюсь, что он
у меня вял и
мертв.
*Добродушен
(англ.).
9 марта. Среда.
Больше всего
поразило меня
в деревне то,
что мужик, угощая
меня, нищего,
все же называл
меня кормилец.
«Покушай,
кормилец»...
«Покушай,
кормилец...» В
воскр. был я у
Гржебина. Он
лежит зеленый
— мертвец: его
доконали большевики.
Он три года
уложил работы,
чтобы дать для
России хорошие
книги; сколько
заседаний,
комиссий для
выработки
плана, сколько
денег, тревог.
Съездил за
границу, напечатал
десятки книг
— в переплетах,
с картинками,
и — теперь все
провалилось.
«Госуд. Издательство»
не хочет взять
у него эти книги
(которые были
заказаны ему
Гос. Изд-вом),
придираясь
к каким-то пустякам.
Все дело в том,
что во главе
изд-ва стоит
красноглазый
вор Вейс, который
служил когда-то
у Грж. в «Шиповнике».
Теперь от него
зависит судьба
этого большого
и даровитого
человека.—
Вчера было
заседание Проф.
Союза Писателей
о пайках. Блок
сидел рядом
со мною и перелистывал
Гржебинское
издание «Лермонтова»,
изданного под
его, Блока,
редакцией7.
«Не правда ли
такой Лермонтов,
только такой?
— спросил он,
указывая портрет,
приложенный
к изданию.—
Другие портреты
— вздор, только
этот...» Когда
голосовали,
дать ли паек
Оцупу, Блок был
против. Когда
заговорили
о Павлович —
он: «Непременно
дать». Мы с Замятиным
сбежали с заседания
«Всемирной»
и бегом в Дом
Искусств в
книжный пункт.
Я хочу продать
мои сказки —
т. к. у меня ни
гроша, а нужно
полтораста
или двести
тысяч немедленно.
Каждый день
нам грозит
голод. <...>
30 марта. Завтра
мое рождение.
Сегодня все
утро читал
Нью-Йоркскую
«Nation» и Лондонское
«Nation and Athenaeum». Читал
с упоением:
какой культурный
стиль — всемирная
широта интересов.
Как остроумна
полемика Бернарда
Шоу с Честертоном.
Как язвительны
статьи о Ллойд
Джордже!
Новые матерьялы
о Уоте Уитмэне!
И главное: как
сблизились
все части мира:
англичане пишут
о французах,
французы откликаются,
вмешиваются
греки — все
нации туго
сплетены, цивилизация
становится
широкой и единой.
Как будто меня
вытащили из
лужи и окунули
в океан!
