Дописал «Осень». Поехал к Судейкину; швейцар сказал, что видеть его можно в театре. Пронин послал меня в мастерскую. Опять по витой лестнице, где однажды поцеловал меня Сергей Юрьевич, поднялся в мастерскую, где один Сапунов покрывал деревья желтыми, красными, малиновыми, золотыми листьями. Тихо и упало поговорили, звал заходить. У Ярцева посидел с Веригиной и Ивановой; субботы возобновятся; что в них, когда его не будет? почему он так со мной поступает? Опять зашел в номера, швейцар сказал, что Судейкин хотел сегодня ехать в Москву. Что ж это, не прощаясь? так просто? Поехал к Волошиным, там был Иванов, Сомов, еще какой-то мол<одой> человек, Минцлова, старуха Волошина. Я, Иван<ов> и Вол<ошин> пошли к Гофману, там были Мясковский, Ремизовы, Потемкин, Пяст, Леман и др. Серафима Павловна просила приводить Судейкина, который ей нравится, пила со мной за него, расспрашивала, больше ли я его люблю, чем Сомова. Гофманы живут в старинном казенном доме с низкими, уютными комнатами. Реферат, известный уже мне, был каждую минуту прерываем Ивановым и затянулся очень долго. Во время второй половины я играл «Куранты». Потемкин, кажется, думает, что я за ним ухаживаю. Дома узнал, что у меня никого не было, по телефону никто не говорил, писем нет. Так и уехал?!
Опять ни слова, ни звука. Так и уехал? Какая тоска, какая скука! ничего не пишу. Днем заехал к Сомову; он нашел меня милее, чем при Судейкине. Минцлова говорила, что я был кем-то очень близким Цезарю Борджиа, потом кавалером де Грие и потом в какой-то русской секте, изуверской и развратной. Я ужасно скучаю. Вечером был у Минской, где был и Константин Андреевич. Из «Руно» прислали небольшой аванс. Я даже адреса Судейкина не знаю, что же это будет? У Венгеровых было хорошо, в конце концов все румянились и подводили глаза, Сомов так вышел и в переднюю, куда вошли какие-то 2 господина, у него был забавный вид.
Письма нет; ходил за покупками; писем нет; играл кэк-уоки и матчиш, такая скука, хоть бы уехать куда. И вдруг он здесь и не дает знать? Спросить у Сапунова или Феофилактова мне стыдно. И чем я заслужил такое обращение? Сегодня будут гости; что мне до них, когда его нет? Все потеряло смысл — гости, собрания. Ходили вниз смотреть письма — нет. Не известить по приезде! Но еще ужаснее, если он и не уезжал, я боюсь от этого ходить в театр. Дети танцовали, я играл шумно танцы, потом спал, потом ел, потом пел арии Scarlatti и других, медленные и страстные, стало легче, т. к. моя тоска, моя любовь перенеслась куда-то в ренессанс. Был Ремизов, Потемкин, Леман и Гофман. Иванов завтра едет в Москву с Блоком{470}. Л<идию> Дм<итриевну> отправили в больницу, Городецкий печатает «Ярь» не в «Орах», а в «Кружке молодых», 3000 экземпл. по 40 к. Как все бегут из несчастных «Ор». Играли меня, «La belle Hélène», матчиш. Потемкин что-то танцовал. Гофман говорил свободно и независимо. Было не плохо, хотя я очень скучаю об Судейкине, тем более что я все время еще не уверен в нем. Отчего он не пишет? Написал Юше{471} и Феофилактову. Студенты выбрали Городецкого, Гидони, Цензора, Кричевского, Дубнову и Мазеля, первый кандидат Гофман, последний — Сережа — 3 голоса. Сплетня о Судейкине, кажется, всеобщее достояние, даже и студентов.
Ходил на почту, брал ванну, было впечатление, будто я в Нижнем. Я так скучаю, так люблю Судейкина, что мне почти до реальности мерещатся его фигура и лицо. Пришел Нувель, между прочим сказавший, что Судейкин у него был с Бакстом после театра в среду. Здесь! и бывает в гостях! здоров? и я ничего даже не предполагаю? Давно я не чувствовал такой смерти в душе. Какая любовь! какая любовь! Я просил Нувель пойти сегодня в театр, сказать, что со мной делается, а сам, послав с посыльным письмо в театр, поехал к Вилькиной, где уже был Сомов и Рафалович. Поболтавши, отправились к Остроумовой, там было скучновато, хотя они очень милые; стесняло несколько присутствие ее belle soeur и брата и то, что они накануне переезда с квартиры. Но разве меня это занимало, обида, ревность и любовь меня томили. Приехавши домой, нашел программу от «современников» и святочный домик с прозрачной цветной бумагой, сквозящей от вставляемой свечки, оставленный приезжавшим Сергеем Юрьевичем{472}. Он сделал то, что нужно было, сейчас же приехал, но меня не было, узнавал, где я, чтобы поговорить по телефону, но этого не знали. Как я жалею, что поехал, но и рад, что С<ергей> Ю<рьевич> не совсем еще наплевал на меня. Лег спать опять счастливым.
