Встал в 8 час.; так скучаю, так скучаю, что, были бы деньги, сейчас бы уехал в Москву; и отчего он не пишет? большой это грех на его душе. Кончил «Зиму» неважно. После завтрака заходил в «Шиповник», но Гржебина не застал. С Нувель пошел гулять, видели каких-то знакомых, бежал Сомов. Дома нашел присланною поэму «Roma», перевод Д’Альгейма{488}, писем нет; какой ужас! n’a-t-il plaqué tout bonnement?[220] Пришел Волошин, принес мне свой фельетон обо мне по «Ал<ександрийским> п<есням>» в связи со внешним, и о театре, довольно лестное{489}, что дало мне возможность выдержать все помои и ругательства, которыми, как некие мегеры, осыпали Сомов, Бакст, Добужинский и Нувель театр и особенно, конечно, Сапунова и Судейкина. Уехать бы, бежать сейчас в Москву, где есть хоть несколько людей, понимающих и ценящих искусство! Отчего он не пишет и ниоткуда не шлют денег. Как мне не хочется писать музыки к «Балаганчику»!{490} Не знаю, был ли мною шокирован Аргутинский. Ехал с Бакстом, все время говоря о своей любви к Сергею Юрьевичу. Сомов пел lieder[221] Mozart’a. Я не могу, не могу больше ждать, жить, не видя лица, глаз, рта милого Судейкина. Неужели прошли красные дни Аранжуеца?{491} И теперь мне легче с Сапуновым и маленькими студентами, чем с знаменитыми, полустарыми <виперами?[222]>
Писем нет. Гржебин сбежал; вечером через Сережу Городецкий мне передал письмо от Гржебина: «На это время возьмите все в свои руки». Отличная погода; через солнце вихрем несутся золотые облака по голубому почти небу. Будто весна, радуница. Я не могу обходиться без московс<ких> художников, без милого, бесценного, любимого Судейкина. Встретили Блока с Ивановым, очень милы. Писем нет. После обеда заходил к Кудрявцевым; тети нет, и получила ли она бумагу, неизвестно; было довольно пошло. Иванова не было дома, Волошина тоже; зашел к Званцевой, стали меня рисовать. Пришел Вяч<еслав> Ив<анович>, потом ушел к Ремизовым, куда я не пошел, засидевшись и думая попасть к ним в среду. Господи, что ж это будет? отчего нет писем! Долго беседовали, сплетничая. Отчего он не пишет? Написал письмо ему, Курсинскому, Ник<олаю> Вас<ильевичу>. Сережа пришел поздно, был на собрании молодых, возмущен поведением Городецкого и Гидони, там были скандалы, скука и распря. Опять говорили, что я с Сапуновым теперь уже вел себя неприлично. Сегодня утром написал откровенно Мейерхольду. Начинается какая-то борьба, как мне вести себя?{492} Как мне не хочется писать музыки! как у меня ничего не выходит! Что-то будет. Отчего он не пишет? Не буду долго выходить.
Был на репетиции. Чулков читал род статьи, было очень хорошо всем сидеть за длинным столом{493}. Мейерхольд был очень таинствен, говорил, что должен иметь со мною долгий разговор, Вера Федоровна суховата, актрисы заняты Блоком. На вечере Иванова читала мое «Сегодня праздник»{494}. Я играл пока из «Курантов», танцы были почти все время с Ник<олаем> Ник<олаевичем>. Назад ехал с Чулковым; опять говорил о каблуках во время Чехова, о каких-то мечтающихся ему маскарадах и т. д. Дома написал 2 стихотв<орения> из нового цикла{495}; Эбштейн не дома, пошли к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, которую привели к нам. Как было бы прекрасно, если бы «Балаганчик» ставил Судейкин, как я бы писал музыку! Играл арии итальянцев. Получил наконец от Сергея Юрьевича письмо. Он ждал известий от меня, поздравляет с премией, называет «своим поэтом». Я был очень счастлив. Ночью писал ему письмо. Писать ночью со свечами une lettre d’amour, нежные или печальные фразы, — какое счастье. Переписываю «Куранты». Неужели не поехать в Москву? Я был бы не прочь и совсем туда переехать, только там меньше людей, меня знающих, ценящих. Впрочем, будет то, что будет, а на время недурно бы! Когда-то получим деньги?
