Утром письмо из театра; думал, не от Сергея ли Юрьевича; оказалось, от Мейерхольда с просьбой дать музыку к «Балаганчику»{473}. Поехали с сестрой, я к Нувель. Вчера в театре все, и Сапунов (при других), сказали, что Судейкин еще третьего дня уехал; что за мистификация! теперь не имеет смысла ехать в театр. Вальтер Федорович вчера имел неудавшуюся эскападу с афишером. Эдиньку, кажется, пристроил в статисты. Мне опять погасла надежда видеть Судейкина, хоть бы уж он уезжал в Москву! А то такая маята. Поехали с Нувель в Гостиный двор, там есть очаровательные материи. Без меня не было Судейкина. Не знаю, что и думать, был ли это прощальный визит или нет, получил ли он письмо, адресованное на театр, здесь ли он. Такая неопределенность хуже всего. Поехали под густым снегом к Варваре Павловне; я был страшно огорчен Сергеем Юрьевичем. Там были разные девы, Оля Кузмина декламировала недурно, кто-то пел «porque amor»{474} и элегию Massenet, я играл «Куранты» и детские песни{475}. Назад ехали уже под звездами, в мороз, по набережной; по Сергиевской были освещенные подъезды с экипажами, маня светской и открытой жизнью. О, деньги! Проезжали какие-то треуголки. Я все вспоминаю случай с Чесноковым. Милый Renouveau.
Сегодня, в воскресенье, 3-го декабря, я был утешен, не только утешен, но в радости, не только в радости, но и счастлив. С 12<-ти> часов до 7<-ми> я видел, слышал, целовал, имел своим ненаглядного Сергея Юрьевича. Я был как пьяный, и все планы о будущем, и все отношения были блаженны, как ничто никогда не бывало; он был страшно бледный, волосы с темно-золотым рыжеватым отливом, рассказывал свое времяпрепровождение, был откровенен; закусывали, пили чай; чтение дневника, вдруг прерываемое длинными поцелуями; поездка к Сомову, опять поцелуи перед дверью, почти при прислуге, и опять вместе, на вокзале, на улице, в кофейне. Обещал писать каждый день, прислать эскизы; гордые замыслы на будущее, наивный affichage перед Сомовым с моими письмами, ревность и любовь — делали этот день одним из пленительнейших. Приехав домой, нашел корректуры 4-го листа. Поехал в концерт, была масса знакомых, я был весел, как чиж, я всех любил; поехал с Сережей; Гофман с Потемкиным ехали рядом, шутя и перекликаясь. У Сологуба было тоже людно, но не очень весело, мне-то было очень лучисто; говорил с Мейерхольдом о «Балаганчике»; ставит Сапунов{476}, Судейкин считается давно уехавшим, но скоро его выпишут, Веригиной отказал в позволении читать где-то мою «Весну»{477}. Когда мы ехали назад с Гофманом, он говорил, что Потемкин при мне совсем другой, будто пьяный, теряет себя, немеет и что он сам ему в этом сознавался, говоря, что не знает, чем это объяснить, но что от моего присутствия совершенно опьяневает и не сознает себя. Вот еще неожиданное действие. Судейкин говорил, что в театре, не понимая насквозь меня, боятся пропустить как входящего очень в моду, что с ним будто бы покуда меньше считаются, чем со мною, и т. п. У меня мысль написать цикл, аналогичный «Любви этого лета», Судейкину. Как я счастлив, как я счастлив, как я счастлив!
Холодно. Варины имянины; ездил на почту, за Екат<ериной> Апол<лоновной>, которой не было дома, Анна Ник<олаевна> по телефону спрашивала меня, что подарить маленькой Варе. Дома, кажется, все в духе. Все-таки поехал в театр. «Вечная сказка» мне очень понравилась{478}. Говорил с Мейерхольдом, дал Веригиной стихи, все спрашивает, что пишет мне Сергей Юрьевич, о постановке покуда не толковал. Чулкова просила, чтобы среда не состоялась, что это очень обрадует Лидию Дмитриевну; Ивановы говорили, что Судейкин накануне мнимого отъезда был у Суреньянца весь вечер и разный народ. Меня это поразило ретроспективною ревностью. Видел самою Веру Федоровну, Нувель, который устраивался с афишером. Возвратился рано; дома играл свои вещи, кэкуоки и матчиш, итальянские арии, несколько хулиганил. Мне было не скучно, так я еще просвечивался вчерашним счастьем. Дело наше выиграно, 9-го выдадут бумагу; конечно, в банке будут делать еще гадости. Я очень счастлив, если получим деньги, можно будет одеться, только бы Сергей Юрьевич меня любил и не бросал. Какой простор нам бы открылся, какое искусство. Как мне благодарить небо: утонченный художник, слава грядущего, очаровательнейший юноша позволяет любить себя! Я скоро умру, наверное.
