Утром пришел Павлик. Брал ванну. Телефонировала Ел<ена> Ник<олаевна>, что Блех хочет попасть в «Круж<ок> мол<одых>», чтобы меня слышать. Предложил прийти к ней — вот неожиданное возобновление знакомства. Чудный день. Сижу дома. Писем нет. Денег тоже. В сумерках пошли к Тамамшевым, была дома одна мамаша, потом приехали из бани барышни и Евг<ения> Егор<овна>. Болтали, обедали. У «современников» было скучно, хотя Медем и отлично играл «Ариану». Нувель из «Café Centr
Сидел целый день дома. Вечером зашли к Ремизовым, т. к. Бердяевы перенесли обед с воскресенья на субботу, сказать, что я не свободен{650}. Из «Руно» «2<-х> пастухов» мне вернули. У Ремизовых рассказывали, как вчера Пти <Балков?> чествовали ужином и были Ивановы, Бердяев, Венгеровы, разумеется, и т. п. Было уютно, но Ремизов все-таки страшный интриган. Зашел к Ивановым, он собир<ался> уходить, но звал меня раздеться. У Званцевой беседовал с 2-мя девами, скучновато, но мило; будет меня писать. Поднявшись наверх, нашел уже 2<-х> Герцык и Троцкого. Читали стихи, Л<идия> Дм<итриевна> «Красного паучка»{651}, Троцкий свой рассказ, стихи Бальмонта; меня одели в дурацкий восточный костюм, и было пренеудобно валяться на тюфяках. Диотима на прощанье при всех меня поцеловала. Был почти рассвет, когда мы возвращались, я проводил Троцкого; все более убеждаюсь, que c’est une tante crachée[237]. Он на днях уезжает в Париж. Был чудный вид у тихих спящих домов, уже при гасящихся фонарях, освещенных вместе и полной луной, и уже начинающейся зарей. Теплый ветер, пустота, вдали силуэт Смольного; манило долго ходить, мечтать, строить планы с кем-нибудь под руку, но я только дошел до дому, будучи один и довольно безнадежен.
Пошел к Чичериным. Завтракали, болтали по-старому; читал дневник, будто не шокировались. Заехал купить вина и закусок. У дома меня ждал уже Павлик. Поднявшись, нашел корректуры из «Весов»: «Любовь этого лета» с Сереж<иным> рассказ<ом> и рисунками Судейкина будет в 3<-м> №. Брюсов просит написать о театре Коммиссарж<евской>, и скоро{652}. Письмо от Valentin. Поехали в ломбард выкупить осеннее и заложить зимнее пальто, это страшно длинная процедура. Вчера Павлик видел моего студента с той же девицей. Поехали обедать в «Вену» и в парикмахерскую, где Павлик так приставал к мальчику, что тот спрятался за занавеску. Там видел друга Трубникова, сказавшего мне, что «Голубая роза» будто уже открылась и С. Маковский поехал даже туда{653}. Дома были Леман, Тамамшев, Сиверс, потом пришли Ступинский и Нувель, Наумов еще вчера написал, что не будет, Бакст нездоров, остальных не звал. Хотевший приехать Дягилев был занят. Было довольно скучно, хотя Нувель, несмотря на свою разочарованность, очень смешил. Я пошел проводить гостей и провел В<альтера> Ф<едоровича> до Казанского моста. Что-то будет вообще? Я бы хотел быть известным, чтоб это помогало мне в любви.
Тепло и свет пьянят меня несказанно. Блестящее небо, стекла больших домов, народ, езда, теплый ветер приводят мне на память Вену, Италию, Рим, незнакомый большой и привольный город туристов. Пришел Павлик, одевшись, пошли гулять по Невскому, Морской, набережной, но ни того студента, ни Юсина, ни Шурочки не было; видел Бецкого, Пяста и т. п. Обедали в 7 ч. в «Вене», где был Нурок и Коль. Заехал за Нувелем, и вместе отправились к Дягилеву; от воздуха и езды я чуть не засыпал. У Дягилева сидели вчетвером и пили чай, болтая. Когда мы уходили, туда пришел закутанный Бакст, но мы не вернулись, поехав к Сологубу. Там было довольно много народу, читали стихи Сологуб, Блок, Потемкин, я{654}. Сомов был очень мил, хочет хлопотать об «Евдокии» в «Шиповнике». Тогда нельзя уже будет давать ее в «Оры». Блок вдруг объявил, что со мной трудно говорить; были там 2 студента, Ге и Моисеев. Гофман поссорился с Вяч<еславом> Ив<ановичем> из-за ремизовских «Страстей»{655}. Наумов был сегодня у них, собираясь вместе ехать на религиозно-философ<ское> собрание{656}. Нувель выпросил у Сомова на пятницу билет. Что-то выйдет? А что же я, мой студент сделается опять надолго невидимым. Возвращались с Потемкиным и Гофманом.
