Письмо от Лемана. Приплелся Павлик, надоел он мне страшно; как я тогда устроился, что он не ходил? Пошли в «Шиповник». Гржебин был мил, но бумаги все-таки нет, во вторник поедем смотреть ее. Дал мне оттиск рисунков. Картолина от Renouveau{702}. Заехал к Баксту, там был Потемкин; мне нравится обложка к его книге, слегка напоминающая 50-е годы{703}. Вышли вместе с Бакстом. Скучая, пришел домой. Если бы не деньги, не Павлик, не ругань и не бойкот многих, я был бы счастлив. Все у 12<-ти> св<ятителей>{704}, светло, ветрено, пустынно. «Весов» нет. Как я устроюсь один? Брал ванну. Сидел дома, сначала беседуя с бонной и Бобкой, потом семейно, вечером.
Был Павлик; дал ему денег и костюм на праздники. Прислали «Весы»; Сереже весь «Перевал». Белый ругает Вагнера, Чуковский разносит Бальмонта, Брюсов — «Руно», Грабарь и Волошин — Нестерова{705}. «Любовь этого лета» выглядит страшно классически, будто Огарев или Веневитинов. Пильский телефонировал, чтобы пришли в «Родную землю»; взял стихи и Сережины кусочки, записывал «Дневник писателя»{706}. Вечером отправился к Зинаиде, встретил Бакста на лестнице. Сомов прислал отказ, Изабелла опоздала, пошли пешком к Albert’y{707}; в кабинете было довольно уютно, ели закуски, ризотто, рокфор, пили отличное Chablis Mouton и Curaçao. Проводя Зинаиду, вернулся домой в духе.
Утром прислали денег, письмо от милого Наумова и несчастного Лемана. Пошли за покупками, я заехал к Сомову, который был у Блока и вчера не был болен. Встречали всё необыкн<овенных> лиц: m-er Parker, <Аркадия?>, Добужинского, старшего Тамамшева; заезжал к Петрову; дома был Инжакович. После обеда поехали за Тамамшевым, внизу был «Перевал», где Белый ругает «Крылья»{708}. У Тамам<шевых> был Пильский, приглашали нас к себе разговляться в 9 ч. по-армянски. Поехали домой; было очень скучно. Опять к Тамамшевым, там было штук 5 армян, Пильский и Врасский, разговлялись рыбой и яйцами, без кулича и пасхи. В 12<-м> часу пошли втроем к церкви Иоанна Предтечи, постояли в ограде во время крестного хода и несколько дольше, потом пошли домой довольно печально; наши возвращались из церкви, опять разговлялись. Я не знаю, отчего мне так тяжело и грустно. Деньги, хотя и не в избытке, есть, завязываются какие-то 2 романа, а я не пишу, хандрю etc., сам не зная отчего.
Пасха; пришли еще во время моего сна дети Ивановых звать меня вечером{709}. То дождь, то солнце; ходили к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, у нас тетя, по городу ходят визитеры. Сытно, скучно и тяжело. Завтра увижу Наумова. Писем нет. Решили ехать к Эбштейн. Там были родственники, но мне было не очень несносно, мне нравится Юра Эбштейн. От Ремизовых записка, обиженная, зовущая к ним. От Эбштейн поехал к Ивановым, там была Замятнина, ее сестра с мужем, Сомов. Л<идия> Дм<итриевна> мне сказала, что судьба ее «Осла» в моих руках; я так испугался, что это насчет денег, что, когда узнал, что дело в музыке к ее пьесе, сейчас же согласился{710}. Сомов был и у Остроумовой, и у Званцевой, и у Аргутинского. Показался несколько надутым, очень моложавым. Разошлись в четвертом часу. Мне очень скучно, и сам не знаю отчего.
Ждал Наумова, который, пришедши с верховой езды в рейтузах и старом мундире, имея проект к сдаче в среду, даже не хотел раздеваться, но потом просидел часа 2. Был мандеж, кокетство etc. Имел роман он в лагерях, м<ожет> б<ыть>, и теперь любит кого-нибудь из товарищей. Он сидел очень близко и раз положил мне руку на плечо. Говорил: «Можно бы недурно провести время, будучи другом Уайльда». Я провожал его далеко и думаю все о нем, хотя студент мне представляется более желанным. После обеда пошли к Ремизовым, у них вчера был Гофман с визитом, сегодня Тройницкий. Пили чай, ели чудные пасхи. Поехали на «современников», было очень мало народа. Сначала ждали для
