Утром ездили к Блоку; был Гофман; Сомов был очень мил, ехали назад вместе до его портного. На Невском встретил Юрочку Михайлова. Дома был уже Леман, письмо от Нувеля и милого Наумова, не ответное, а от него, очень душевное, где говорится, как он ждет от меня большого и многого. Нужно заставить его считать себя моей музой. Леман был скромен, мил. Поехали на «Горе от ума», я был счастлив письмом Наумова. Прелестная постановка, декорации и т. п., но не очень захватывает. Видел Пронина, сестру Гофмана, кузину Лемана, Давыдова. Поехал к Ремизовым, там были Ивановы, Гофман, Сомов, Верховский и Бердяев, пили японский чай, курили, шушукались, «Осла» не читали; остались втроем я, Сомов и Юраша, долго еще мозгологствовали. С<ерафима> П<авловна> едет опять в Париж. Нувель пишет новости о [Париже] Людмиле, что Мережковские ругательски ругают Сологуба, Иванова, Блока, Ремизова, Городецкого, меня, щадя только Сергеева-Ценского{717}. Все думает об Н<аумове>. Не коварно ли я с ним поступаю? Но я поступаю по вдохновению чувства, которое редко обманывает.
Письмо от Мейерхольда: зовет в понедельник к себе. Прошелся послать письмо к Наумову. Был Леман в веснушках, с желтым ртом, передавал приглашение от Врасских, чтобы познакомить с Книппер. Пели Рамо и мои английские вещи{718}, дети принесли снизу письмо от Наумова: милый, милый! Пишет: «Дорогой мой поэт, если бы Вы не разрешали мне, то были бы моим» и т. д. После обеда писал немного, надумали пойти к Тамамшевым. Телеграмма от Андреевых, просят в среду, 2-го, обедать. У Тамамшевых был Пильский и Гамборов. Было ничего, довольно уютно.
Телеграфировал Андреевым и Мейерхольду. В типографии ничего не было. В «Шиповнике» застал и Когана. Дал подписку, что к субботе будут посланы в цензуру обе книжки; был там Пильский, с которым я прошел до угла Бассейной и Знаменской. Заезжал к Ветчинкину. После обеда пошел к Ивановым за «1001 ночью». Они обедали при мне, а я играл «Орфея». Смеялись о девице, приходившей к Вяч<еславу> Ив<ановичу> за зародышем{719}. Послали Костю со мною, чтобы взять Апулея; он держит к Гуревичу в 5<-й> кл<асс> на буд<ущий> год. Дома пришел Тамамшев, потом Леман, пили чай, приехал Сомов, много пели. Молодые люди ушли, я читал Сомову дневник, болтали до половины четвертого. Звал завтра к Блоку, был мил.
Сижу дома, солнце, письмо от Мейерхольда; пришел Гофман звать сегодня в Лесной. Купили седло и экипажи. Не ехать ли с нашими? После обеда пошли к Ремизовым. С<ерафима> П<авловна> не едет в Париж. Говорили дружественно и интимно, пили чай; хотелось куда-нибудь пойти, поехать. Пришли домой, изнывая. Вдруг пришел Потемкин, я был очень рад. Приехали какие-то представители от Лесного института приглашать меня петь на вечере или читать, звали Иванова, Сологуба, Блока, Ремизова, Година, Цензора, Андрусона, Тэффи. Я думаю, их направил ко мне Иванов, а может быть, и сами надумались. Потом пили чай, Сережа читал свой рассказ, долго беседовали. Сережа изнывал, П<етр> П<етрович> раскисал, в «Вену» решили не ехать. Было очень скучно. Переругивался с Сережей, Потемкин засыпал. Я не знаю, отчего мне так грустно: вот выходят книги, Наумов приручается, идет весна, неужели только отсутствие денег так влияет? Отчего я не пишу радостно и бодро? М<ожет> б<ыть>, завтра настоящее начало?
Утром писал. Открытка от Городецкого. Поехал к Андреевым; обедало у них несколько человек. Потом собрались музыканты, дамы, офицеры, адмирал. Разговоры о свадьбе в Царском Селе, о дворе, об опере, музыка переносилась в какую-то другую, но не неприятную плоскость. Иованович завел какие-то скользкие разговоры, дававшие понять, что обо мне и Владимире Верховском были уже какие-то слухи. Бюцов, так стремившийся меня видеть, похож на Качалова в Чацком лицом{720}. Очень торопился к Сомову, там уже были Блоки, Званцевы, Нурок и Сережа. Читали «Незнакомку», последний Сережин рассказ, «Евдокию», пели «Куранты» и старых французов. Было уютно. Любовь Дмитриевна была очень мила и трогательна; она очень любит Сережу. Говорила, что эту зиму я всех отравил, что это была «моя» зима и т. д.{721}; возвращались совсем при свете в 4½ часа. Шел снег, казалось, октябрь и 4 ч. дня, будто едешь завтракать, и это было не неприятно.
