Шел дождь как из ведра, не помню, что было. Завтракал у Чичериных. Письмо от Ликиардопуло; статья принята, просят «Картонный домик», разные новости. Мне повеселело несколько. Ал<ександр> Городецкий, обещавший ко мне прийти, не пришел. Играл «Пиковую даму», дети были у всенощной. Напившись чаю, поехал к Венгеровым, мы все трое съехались, будто в плохом водевиле. Было не плохо. Сомов пел стариков и из «Meistersinger». Книги у Венгеровой меня как-то пьянят, все новинки и <старинки?>, культура прошлого, разговоры о комфорте, роскоши меня утешают. Просидели до утра. Вчера Сомов видел в опере Наумова издали. Как-то я буду жить один?
Ходил в типографию, но, не дошедши, зашел только к Ремизову и к Маковскому занес книгу. Приехали сестра с зятем. Вечером изнывал дома. Отправились к Сологубу, на набережной обычное хулиганское гулянье, лед сплошной, и шипит льдина о льдину. У Сологуба было скучно. Гнесин читал идиотский реферат о музыке. Вяч<еслав> Ив<анович> придавал торжественность, потом с Блоком и Чулковым уехали{697}. Чуковский и Дымов хулиганили. Возвращались с Потем<киным>, Чуков<ским> и Корн…[245] на утре. На Невском всю дорогу нас сопровождал какой-то тип, то обгоняя, то по пятам, очевидно, думая пригодиться, но потом отстал без ничего. Скучно адски. И отчего?
Заходил в типографию, откуда зашел вдруг к Казакову. Там все по-старому; покуда Футин ездил во Псков, 1½ м<есяца> служил у них Броскин. Казаков мне был очень, по-видимому, рад, мастера, кроме Трунова, все новые. Пил чай, так же водят за нос заказчиков, так же они ругаются, ходят по полугоду за заказами, так же все врут, так же Г<еоргий> М<ихайлович> падает в обморок и оправдывается. Нежных чувств не возбудило во мне все это, но было забавно и не без приятности. После обеда пришел Павлик, в той же мизерии. Адамов выписал мои «Крылья», про которые Юсин, видевший их, говорил Павлик<у> как про интересную книгу. Удивился, что это — я. Приходит ли это третья известность? Я оделся идти к Жеребцовой, как вдруг приехал Мейерхольд от Иванова, только что вернувшийся из Берлина{698}. Говорил о планах на будущее, обязателен cabaret etc., звал к себе гостить, расспрашивал об «Евдокии». Пошел к Ивановым, где и просидел весь вечер, сначала слушая очень хороший реферат Вяч<еслава> Ив<ановича>{699}, потом правя с ним корректуры «Евдокии». Говорили об Наумове. Слухи, что это я его и соблазнил, теперь вторично уже, и даже везде (!) с ним появляюсь. Кто занимается такими сплетнями? Ремизовы? Allegro, Чулков? Мейерхольд говорит, будто Брюсов приписывает подписку большую на «Весы» в некоторой мере «Крыльям». Tant mieux.
Утром Каратыгин телефониров<ал> мне, чтобы я пришел к Жеребцовой к 4 ½ Я поехал раньше к Сомову, но его не было дома и была уборка. Погулял по Морской, покуда не настало время идти. Там была Иванова, Каратыгин, сестра Жеребц<овой> и Лютер, я пел «Алекс<андрийские> песни» и т. п. Кажется, понравилось. Оставляли обедать, но я отказался. Очень устал, идя домой. Корректур не прислали, очевидно, к Пасхе не поспевают; перед чаем пошел к Чичериным отнести ноты с Сережей и дома сыграл «Winterreise»{700}. Мне кажется, я думаю о Наумове. Ничего не пишу и очень скучаю. Хочется писать музыку. «Весов» нет, денег тоже — прискорбно. Где-то буду жить один?
Утром был разбужен 2-мя письмами: от милого Наумова и несчастного Лемана. Первый сообщает, когда придет, второй ликует, получивши мое письмо. Пошли в типографию, там ерунда: бумаги Гржебин не прислал. Видели Чулкова. «Белые ночи» лопнули, как и нужно было предполагать{701}, теперь Чулков надеется на Гогу Попова, думая соблазнить его моим произведением. Оказывается, Попов желает быть «дерзающим». Дерзание, ou veut-il se nicher, donc?[246] Зашли к Филиппову, Чулков вдруг говорит: «За Вами стоит тот юнкер, с которым вы были на рел<игиозно>-ф<илософском> собр<ании>». Это был не Наумов, но теперь я знаю, откуда сплетня. Мне было лестно, что Чулков считает меня черносотен<цем> из-за хорошего тона и думает, что я бы сумел взойти на гильотину. Вчера он вдвоем с Диотимой распили бутылку водки, после чего целовали друг друга. Не очень поздравляю Георгия Ивановича. После обеда вышел стричься и к Ивановым, к которым у меня была записка от Чулкова. Встретил Павлика, с которым и пошел к парикмахеру. У Ивановых Маргарита отмывалась после прощальных лобзаний; побыл минут 15. Дома ожидались Эбштейн, пришел Потемкин, завтра уезжающий, с Katzenjamr’oм[247], сбривший усы под американца. Пришли Эбштейн, Маруся много пела и разбирала «Кармен» с таким усердием, которое позволяло забывать фальшивые ноты.
