Мне передали отзыв Шумского: напрасно Короленко беспокоится и расстраивается. Мы наметили план и исполним его. Это — только начало… Значит, нам предстоит еще целая серия бессмысленных ужасов.
Еще одно истинно возмутительное предприятие. Моя Соня и ее подруги, сестры Кривинские и Роза Ал. Рабинович, все силы отдают детям. Начиная с Лиги Защ‹иты› детей и потом, войдя от Лиги в Совет Защ‹иты› детей, Софья, а с нею и ее подруги устроили целый ряд превосходно поставленных детских учреждений. Роза еще ранее заведовала «Каплей Молока», где грудные дети получают гигиенически приготовленное молоко и др‹угие› продукты. Соня и Маня Кривинская устроили детскую больницу на 300 детей, интернат и др‹угие› учреждения в бывшем здании института (откуда институтки ушли с деникинцами). Совзадет поддерживал и помогал устраивать эти учреждения, и они вышли образцовые. Недавно был с ревизией из Харькова…[71], который отдал полную справедливость этим учреждениям полтавского совзадета, на которые затрачены миллионы денег и множество самоотверженного труда. Одна из сестер Кривинских заведует домом материнства и младенчества, другая приютом. Тут есть и мастерские, вообще целая серия прекрасных учреждений, где силы Лиги Защ‹иты› детей работали вместе с ‹Сов›защитой детей.
Теперь все эти учреждения хотят выселить и на месте детских учреждений вселить… концентрационный лагерь…
На след‹ующий› день по отъезде Луначарского в газ‹ете› «Укроста» появилась заметка о его речи на митинге, в которой сказано: «…на митинге присутствовал В. Г. Короленко, который, подойдя к тов. Луначарскому, сказал: я знал, что советская власть сильна. Прослушав вашу речь, я еще больше убедился в этом».
Я в тот же день написал след‹ующее› опровержение:
«Тов. Редактор. В сегодняшнем номере „Укросты“ приведены якобы мои слова, сказанные после митинга А. В. Луначарскому. Если уж редакция сочла нужным приводить мои слова, то прошу изложить их точно, как они были сказаны. Дело в том, что болезнь решительно не позволяет мне посещать митинги. На этот раз я отступил от этого общего правила по особому поводу: для ходатайства перед властями о нескольких жизнях. Был рад, что при этом случае прослушал хоть одну речь на митинге, а затем (по закрытии занавеса), обратясь к А. В. Луначарскому, я сказал буквально следующее:
„Я прослушал всю вашу речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что вы действительно чувствуете себя сильными. Пусть ваш приезд ознаменуется не актом мести, а актом милосердия“.
Ничего другого я не сказал и перешел к изложению самого ходатайства. — 9 июня 1920 г.
Когда Авд‹отья› Сем‹еновна› повезла в тот же день эту поправку, ее очень важно принял какой-то «товарищ» и долго читал письмо. После, кивнув головой, сказал: «Хорошо!»
— Значит, письмо будет напечатано сегодня?
— Да разве это письмо для печати?
Он думал, что я послал это для его сведения! Узнав, что я требую, чтобы письмо было напечатано, он сказал, что это должна решить коллегия.
Вчера (11 июня) в № 21 «Укросты» появилась следующая «поправка»:
«В заметке о митинге в театре в словах В. Г. Короленко, обращенных к т. Луначарскому, вкралась неточность. Обращение В. Г. Короленко к тов. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов».
Предпочли, значит, признаться в полнейшей выдумке всего разговора, чем сообщить о казни и моем ходатайстве. Почему нет смелости признаться в этом? Иванов, говорят, в большом затруднении, — как изложить известие об этой казни для газеты. По-видимому, они сознали, что в этом есть «ошибка». Недели 1 Ґ назад исполком обратился в Ч.К. с предложением освободить Аронова или передать дело в рев. трибунал. Заключение Генкена, заведующего продов‹ольственным› делом, было, что Аронов не нарушил никаких декретов. Что касается Миркина, то он — мелкий лавочник, покупавший на мельнице Аронова муку для своей лавочки. Очевидно, казнь вызвана не действительным нарушением и злостной спекуляцией, а только очень неудачно примененным желанием навести грозу на буржуазию.
