В том же No газеты (№ 4) «Вiсти»[68] сообщено о том, что Калюжный, приговоренный к см‹ертной› казни (с Засенком и Баштанником), теперь подведен под амнистию и… освобожден. По-видимому, спохватились.
Теперь опять «буржуазия, посунься». Выселяются целые дома, как огромный дом Леща на Гоголевской улице. При этом иногда запрещают брать из квартиры вещи. Затем обыски…
У меня, положим, обыска не было. Оказывается, что отправляющимся в эту экспедицию был дан специальный приказ обходить мою квартиру.
— А если к нему станут сносить вещи другие?
Распоряжавшийся задумался и потом сказал:
— Даже в таком случае, — не ходить в квартиру Короленка.
Вообще пока лично на большевиков пожаловаться не могу, но… все эти нелепости относительно других тяжело отражаются на настроении.
Снаряжается экспедиция в деревню с целью собирания хлеба. Естественный обмен между городом и деревней прекратился. Город ничего не производит. Иголка стоит теперь 100, а то и 150 рублей. Понятно, что давать хлеб, да еще по «твердой цене», у деревни нет никакой охоты. Вдобавок свободный ввоз хлеба в город воспрещен. Обычный обмен замер, приходится прибегать к искусственному. Раздаются ожесточенные голоса против деревни: «Пройти по ней каленым железом». Говорят, тов. Шумский, вступивший на место…[69], сменившего Алексеева, прямо говорил: «Мы все возьмем у деревни и ничего ей не дадим».
Теперь экспедиции: много членов проф. союзов (и среди них по необходимости много евреев) отправляются в деревню, сначала с уговорами, с агитацией, без вооруж‹енных› отрядов. Требуют разверстки и идут дальше. Потом приходят другие и кончается это вооруженными отрядами.
Чем это кончится — неизвестно. Говорят, в России деревню таким обр‹азом› «усмирили» и пока это служит примером для Украины.
Вчера ко мне явился Луначарский (Ипполит[70] Вас‹ильевич›). Недавно я получил от него письмо, в котором, напоминая мне о том, как когда-то, после большевистского переворота, я обрушился на него (по поводу его статьи «Сретение» — о приветствии большевиков со стороны старой рептилии, недавнего черносотенца Ясинского), он напоминает также свой ответ мне, «исполненный дружеского расположения и любви», — он пытается объяснить мое нападение тем, что тогда еще не все обстоятельства выяснились, и считает, что он был более прав. Я как раз собирался ему ответить, но только эти дни мне трудно писать что бы то ни было волнующее или просто сильно одушевляющее и возбуждающее сердце. И вдруг он явился сам.
Лично впечатление довольно приятное. Мы разговорились, и я сразу же выяснил, что если он считает себя правым в нашей полемике, то и я тоже стою на своем. Сам он вначале, уже и после нашей полемики, — гамлетизировал и колебался. То его приводили в ужас трещины на колокольне Ив‹ана› Великого и разрушение некоторых моск‹овских› памятников, то некоторые расстрелы… Он даже выходил из коммун‹истической› партии, но потом опять вошел и теперь плывет по большевистскому течению.
От меня он поехал в город, потом предстоял митинг в гор‹одском› театре. В эти часы ко мне явились родственники приговоренных Чрезвычайкой к казни пяти человек. Имен всех не знаю. Ко мне явились родственники Аронова и Миркина, двух мельников. Их обвиняли в спекуляции с хлебом. Надо заметить, что назначенные цены на хлеб совершенно невозможны, и производство муки пришлось бы прекратить. Впрочем, относительно Аронова я сам читал заключение следователя, что его надо отпустить, и нет данных для предания суду. А для Ч.К. есть данные даже для расстрела.
Я отправился в театр в надежде, что Лунач‹арский› поможет отстоять эти 5 жизней. Кстати, и рабочие подали заявление в том же смысле. Говорили, однако, что уже накануне они расстреляны, но это опровергалось. Сын Аронова приехал на извозчике. Я отправился с Соней и с ним.
