Среди многих, содержавшихся в заключении, существует уверенность, что „трения“ эти сыграли свою роковую роль в деле убийства покойного В. П. Науменко. Лацис и его приближенные боялись, что „мягкий человек и дипломат“ Раковский, под влиянием хлопот извне, примет какие-либо меры к спасению В. П., и потому вся процедура ареста, допроса и расправы с покойным была проделана с такой исключительной быстротой и поспешностью…»
7 Давая в целом правильную оценку «двум утопиям» в русской действительности, В. Г. Короленко в то же время «уходит» от ответа на чрезвычайно важный вопрос: а что же, революционно настроенная интеллигенция, активно ниспровергавшая самодержавие в России, не предполагала такого развития событий после насильственного изменения государственного строя? Кто же в таком случае является главным виновником разыгравшейся трагедии — не сама ли интеллигенция, в течение десятилетий целенаправленно подтачивавшая государственные устои России? Ответ на этот роковой для России вопрос содержится в работах И. А. Ильина и других немногочисленных ученых-государственников, но в наиболее яркой художественной форме он дан Михаилом Булгаковым в знаменитой повести «Собачье сердце», истолкованной, кстати, в наше время крайне односторонне (подчеркивается лишь ее антисоветская направленность). Между тем главная мысль повести состоит в том, что российская интеллигенция (почти всех направлений и оттенков), стремясь создать «лучшее общество», произвела в этих целях «операцию» над русским народом, не просчитав ее возможных крайне негативных последствий (мы не берем ту часть интеллигенции, которая прекрасно знала о тяжких последствиях и жаждала их!). В результате же «операции» получилось нечто ужасное, отчего содрогнулись даже некоторые творцы и исполнители содеянного. Булгаков гениально в одном эпизоде с операцией над собакой Шариком показал все то, что проделали творцы-интеллигенты над Россией и русским народом.
«И Шарика заманили и заперли в ванной… Внезапно… вспомнился… двор у Преображенской заставы… вольные псы-побродяги… Потом полутьма ванной стала страшной… померещились отвратительные волчьи глаза… И он поехал лапами по скользкому паркету, и так был привезен в смотровую… В белом сиянии стоял жрец ‹профессор Преображенский›… Руки в черных перчатках… Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого ‹Борменталя›… за его… глаза. Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление… „Злодей… — мелькнуло в голове. — За что?“… Затем весь мир перевернулся кверху дном».
Сама операция описана Булгаковым как насильственное злодейство.
«Тут шевельнулся жрец… Нож!.. Борменталь… вынул маленький брюхатый ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как и жрец… Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас разошлась, и из нее брызнула кровь… Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить Шарику рану… Филипп Филиппович полоснул второй раз, и тело Шарика вдвоем начали разрывать крючьями… Выскочили розовые и желтые, плачущие кровавой росою ткани… Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат… Лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на лбу Шарика красный венец… Один раз ударил тонкий фонтан крови, чуть не попал в глаза профессору и окропил его колпак. Борменталь… как тигр, бросился зажимать… Филипп Филиппович стал положительно страшен… И вот на подушке появилось на окрашенном кровью фоне безжизненное потухшее лицо Шарика с кольцевой раной на голове. Тут же Филипп Филиппович отвалился окончательно, как сытый вампир… Зина появилась на пороге, отвернувшись, чтобы не видеть Шарика и кровь… Жрец снял меловыми руками окровавленный клобук…»
Любопытен финал операции. Профессор Преображенский, этот «вдохновенный разбойник», «подбородком лег на край стола, двумя пальцами раздвинул правое веко пса, заглянул в явно умирающий глаз и молвил:
— Вот, черт возьми. Не издох! Ну, все равно издохнет. Эх, доктор Борменталь, жаль пса! Ласковый был, но хитрый».
Беда России заключалась в том, что в ее недрах так и не зародилась русская национальная интеллигенция. После гражданской войны в «русской» зарубежной печати идеологи «обновления» России (от Струве до Керенского) яростно спорили о причинах происшедшей русской трагедии, и что характерно: обвиняя в случившемся всех и вся, они ни словом не обмолвились о своей собственной громадной вине в этом историческом русском позоре! А это означало, что «русское зарубежье» («интеллектуальная» его часть) ничего путного для спасения России не сделает (так и произошло).
