При рассказе Ляховича об этом письме солдаты-юристы заявили (Золотарев с некоторым волнением и краской в лице), что через них это дело не шло и что это могло быть лишь злоупотреблением. Великая народная революция считает человеч‹ескую› жизнь священной… Она преследует великие цели, но к ней примазалось много людей, не понимающих ее, и т. д. Мне припомнились сцены из Вальтер Скотта: индепендентские воины-проповедники также любили поговорить, также легко вдохновлялись красноречием, хотя и другого характера. Там тон был божественный, тут — фразеология социализма. И часто много искренности личной и масса лицемерия в общем.
Нам предложили посетить заключенных.
На одном из запасных путей в арест‹антском› вагоне за решеткой в одном отделении были помещены все 8 мачехцев. Мы их поздравили с тем, что их отпускают. Юристы подтвердили. В других отделениях сидели красногвардейцы, тоже арестанты. Тут был мальчик лет 16-ти, по неумению обращаться с оружием ранивший кавалер‹ийскую› лошадь, а остальные все грабители. Два лица особенно кинулись мне в глаза: один как будто интеллигент или полуинтеллигент в каком-то мундире, как будто гвардейском. Лицо довольно правильное, но не чистое. Маловыразительные тусклые глаза поставлены узко. Выражение прямо зловещее. Арестован с награбленными вещами и сознался… Другой — по-видимому, польский еврей, беспокойный, говорливый, проворный, по-видимому, сильный и хитрый. Арестован тоже с награбленными вещами. Рассказывает совершенно невероятную историю. Все деньги его собств‹енные›, а золотые часы еврейка дала ему сама, в залог того, что она явится и приведет мужа для каких-то объяснений. На меня он произвел впечатление настоящего шакала. Юристы предлагали мне «сделать психологические наблюдения», но мы торопились. В большевистском лагере явная тревога. Ранее Золотарев отвел меня в отдельное купе и сообщил «на честное слово», что их положение критическое — эвакуироваться придется сегодня же или завтра, и мне казалось странным, что даже в такое время они услаждаются беседами и «психологическими наблюдениями». Мы вышли и попросили их поторопиться с постановлением о мачехцах. Они пошли в вагон-канцелярию. Надеюсь, что успели, и мачехцы теперь, вероятно, свободны.
Когда мы шли в вагон-тюрьму, Золотарев вздохнул и сказал: «Я когда-то мечтал стать Короленко, а стал маленьким солдатом». Я узнаю в нем типичного «писателя из народа», каких много видел в течение своей редакторской практики. Когда он отвел меня в отд‹ельное› купе и стал сообщать о близкой эвакуации, взяв торжественно слово, что я не скажу об этом ни одной душе, — то в этом, очевидно, не было другой цели, как несколько минут поговорить с писателем отдельно.
Около 8 час. утра мне сказали, что над нашим домом летает аэроплан. Я тотчас вышел. Ясное холодное утро, небо синее, но какие-то низкие облака носятся по синеве. Когда я вышел, аэроплан только что скрылся за одно из таких облаков… Оказалось, что это не облака, а дым. Большевики в 4 ч. утра облили керосином и зажгли два моста. Грохнул не то пушечный выстрел, не то взрыв. Трещат ружейные выстрелы и пулеметы… Немцы и гайдамаки вступили в город. Пули залетают изредка и на нашу улицу. Пролетают ядра и рвутся над городом. Это большевики, застигнутые еще на вокзале, обстреливают город. Зачем?.. Стрельба эта совершенно бессмысленная: немцы и гайдамаки не в крепости, а в разных местах города. Шансов попасть именно в них — никаких нет. А жителей уже переранили немало. В этом — весь большевизм. Все небольшевистские — враги. Весь остальной народ — для них ничто.
Я иду по близким улицам. У лавочки стоит кучка народа и толкует о том, что недавно по Шевченковской мимо этой лавочки проехали 17 немецких кавалеристов по направлению к институту. Их вел кто-то местный. Проезжая, они кланялись направо и налево встречающимся.
На Петровской улице какой-то солдат с приятным и умным лицом объясняет полет ядер. Крупный калибр — гудит и точно поворачивается в воздухе. Поменьше — свистят.
— Какой смысл большевикам, — спрашиваю я, — стрелять по городу?
Он пожимает плечами.
— Видно, что у них нет опытного командования. Есть пушки и пулеметы, — и палят куда попало, хоть и без толку.
— Вот недавно, — говорит другой, — пролетело над этими местами большое ядро. Летело невысоко и потом разорвалось, так приблизительно над Колебякской… Пошел дым белый, как облако. Какие там немцы? А своих верно перекрошило порядочно.
