Вчера, поздно вечером, звонок, являются две женщины. Одна заплакана. Это — Мария Федор‹овна› Царингер. Ее две дочери служили в чрезвычайке, одна машинисткой, другая регистраторшей приезжих. Их теперь арестовали и… отвели в кадетский корпус. Я звонил по телефону, Костя тоже, но на сей раз ничего не могли добиться толком. Сказали только дежурному воспитателю, чтобы передал о новом аресте Ромашкевичу.
Наутро опять известие: никого в корпусе нет. По-видимому, еще два бессудных расстрела. У меня был Ив‹ан› Владимирович Рыбальский. Он сам сидел в кадетском корпусе. Его арестовали по доносу, что у него бывал Дробнис. Это верно: у них старое знакомство, но Рыбальский не большевик и, встретившись со старым знакомым, упрекал его и с ним спорил. На почве личной ссоры с домохозяином Коганом какая-то Перниц (жилица) донесла и на Когана и на Рыбальского. Явились офицеры, сильно под хмельком, арестовали Рыбальского, а жену Когана (которого не застали) избили шомполами (засвидетельствовано врачами). Из офицеров Рыбальский помнит фамилии Шебеко и Катарского. Особенно грубо вел себя Шебеко. Когда Рыбальского привезли в комендатуру, то он на избиение женщины пожаловался коменданту. Тот ответил, что «на офицеров Добровольческой армии жаловаться нельзя». Потом отвезли Рыбальского в корпус. По его словам, там арестованными распоряжался Катарский. Вел себя корректно и на следующий день сказал: «Мне, кажется, приходится извиниться».
Это было 18-го числа (по старому стилю). В корпусе Рыбальский был посажен вместе с тремя заключенными: фамилии их Финтиктиков, Кувшило и Кисинг. Финтиктиков — совсем юноша, Кувшила подозревали, что это он — Демьян Бедный, большевистский поэт, Кисинг — красноармеец, раненный, взятый из госпиталя. Он — еврей, но толстовец по убеждению, не ест мяса. Сильно страдал от раны в ногу. Впечатление производил хорошее: по словам Рыбальского — глаза трогательно чистые. Сегодня Рыбальский встретил на улице унтер-офицера, который их караулил. По его словам, человек добродушный. (Вообще, офицеры вели себя грубее солдат.) Встреченный ехал на пролетке и жестом показал, что трое расстреляны. Так как суда не было, то, очевидно, это расстрел без суда уже после приказа…
Сегодня я, Семен Борисович Вексель и Праск‹овья› Сем‹еновна› вместе отправились к вице-губернатору Панчулидзеву38. Прием уже в губ‹ернаторском› доме. Панчулидзев — молодой человек, наружности довольно приятной, в обращении вежливый и даже любезный. Он принял нас первыми (даже не в очередь), выслушал, по большей части согласился с просьбами принципиально. Единственный упрек, который можно сделать этому представителю деникинской власти, это — некоторая еще административная неопытность и в связи с этим отсутствие деловитости. Наш разговор продолжался час, когда приемная была битком набита. И это потому, что П‹анчулидзе›в еще не умеет сначала выслушать суть дела, а уже потом говорить самому… Но в общем, по-видимому, намерения хорошие и впечатление благоприятное.
Совсем другое впечатление от свидания с начальником контрразведочного бюро. Малама говорил, что общественные деятели просили назначить С. П. Саевича. Назначили другого. На меня сей последний произвел впечатление человека самоуверенного, грубого и главное — тупого. Он заявил мне и П‹расковье› С‹еменовне› (мы опять пошли вместе), что дает нам лишь 10 минут, предупредил вперед, чтобы не было «широковещательных разглагольствований», и затем, когда я постарался изложить ему то положение, которое занимал Политический Красный Крест и я лично «при смене разных властей», то он резко перебил меня и довольно грубо прочитал наставление: «Смены власти не могло быть, — петлюровцы и большевики были не власти, а разбойники». Я почувствовал, что сердце у меня сжимается и я готов наговорить резкостей. Но сдержался и сказал только, что он сам сокращает нужное время, придираясь к словам… Когда город и значительная часть страны в течение целых месяцев находится во власти той или другой партии, назначающей своих агентов, имеющих возможность судить и казнить, издавать приказы и т. д., то я вправе сказать, что это была фактическая власть. Итак, начал я опять, при смене разных властей нам пришлось выполнять такую-то роль посредников между этой властью и населением. Прежние власти признали эту нашу роль, прислушивались в известной степени к нашему голосу, и потому теперь вновь многие обращаются к нам. Мы хотим выяснить, в какой степени возможно это теперь.
Сухо и довольно грубо он несколькими репликами дал понять, что пример разбойников большевиков ему не указ… Они наладили уже весь аппарат, который действует вполне беспристрастно, и ничего больше ему не надо.
Я ушел с чувством, что через этого человека действительно ничего не сделаешь для смягчения дикого произвола.
А вечером — я получил письмо: почему вы не пишете, «не выпускаете воззваний», не кричите!.. Да и правда, у нас есть свобода печати, есть газета… Но редакция этой газеты не смеет представить моих статей даже в цензуру.
