Несомненную загадку представляет собой пропуск в записях, относящийся к 1935–1936. Вел ли Сомов дневник в эти годы? Если да, то находились ли тетради при нем в момент его смерти? Получил ли их Е. С. Михайлов, или они были утрачены в день, когда в дом Брайкевича попала бомба? В Русский музей дневники за указанные годы не поступали; впрочем, относящаяся к этому периоду переписка художника с сестрой также крайне фрагментарна — до нас дошло ничтожно малое количество писем. Не исключено, что дневники 1935–1936 будут когда-нибудь обнаружены.
Сомов использовал для ведения дневников бумажный материал различного характера. Например, записи с 17 июля по 30 сентября 1917 г. внесены в небольшой блокнот размером 7 × 10,5 см, а записи за 7 сентября 1921 — 11 июля 1922 г. сделаны на листах отрывного календаря, каждый лист которого имеет размеры 7 × 10,7 см. Сомов вел дневник также и в сброшюрованных блоках квитанций художественного бюро Н. Е. Добычиной, ученических тетрадях Х. Уолпола, рекламном ежедневнике поставляющей электричество компании (интимные записи художника любопытно перемешиваются с рецептами блюд для электроплиты), на отдельных листах[205] и, наконец, во вполне заурядных тетрадях и блокнотах наподобие описанных здесь. Согласно описи фонда 133 отдела рукописей Русского музея, материал нашей публикации составляет 52 единицы хранения. Все без исключения записи сделаны автором от руки, чернилами или карандашом. Почерк художника столь неразборчив, что даже он испытывал значительные трудности при чтении собственноручно написанного текста[206].
Как правило, записи вносились в дневник каждый день (иногда по несколько раз в течение дня), художник моментально фиксировал произошедшее. Реже Сомов записывал задним числом, восстанавливая событиями по памяти, — на это указывают вставки, расположенные в тексте записей за следующие дни. Терпеливый и настойчивый художник, Сомов проявлял те же качества в дневниковой прозе, аккуратно запечатлевая прошедшее с ним, — многодневные пропуски крайне редки, да и они относятся преимущественно к далеко не всегда богатой на события жизни в провинциальном Гранвилье. Сперва Сомов создавал черновые варианты записей, а затем, несколько лет спустя, перечитывал и переписывал их для подготовки чистового текста[207]. Черновики, возможно, уничтожались самим Сомовым сразу после завершения работы над чистовиком — лишь запись от 10 декабря 1929 г. сохранилась в двух незначительно разнящихся вариантах. Это обстоятельство заставляет предположить то, что Сомова в целом устраивал текст черновых записей, он считал их завершенными.
Художник сам объяснял особенности подготовки окончательной редакции: «Стал переписывать первую тетрадь дневника — отъезд из П[етербурга], Москву, Ригу — в новую тетрадь, дополняя то, что сохранилось в памяти, — но немного — и исправляя слишком корявые фразы»[208], — и: «…переписывал из первой тетради дневников в новую тетрадь, кое-что добавляя»[209]; «Переписывал в дневник мое летнее пребывание [у Нольде], записанное на клочках бумаги и кое-как, надо его привести в порядок»[210] и т. д. Таким образом, автор лишь приводил в порядок и дополнял черновики, а не сокращал и не цензурировал их. Кроме того, в дни написания писем сестре Сомов оставлял на полях дневника буквы «А» (т. е. «Анюта»), что указывает на упорядочение художником своего архива для будущей публикации. Эти и другие моменты указывают на то, что Сомов сознательно готовил к изданию свое литературное наследие и имел представление о том, как оно должно быть представлено.
Характерная особенность записей Сомова — их откровенность, детальное описание многочисленных любовных сцен. Автор часто передавал их на каком-либо из известных ему иностранных языков: французском, английском, немецком, испанском или итальянском. При этом, кроме французского, Сомов не знал никакой из этих языков в совершенстве, что зачастую затрудняет понимание текста.
В переписанных, чистовых записях художник применял еще и несложный шифр подстановки — шифр простой замены, точнее, так называемый «шифр Цезаря». Такой тип кодирования предполагает шифрование каждой буквы с помощью другой, отстоящей от нее в алфавите на фиксированное число позиций. Сомов использовал буквы дореформенного русского алфавита и при шифровании производил сдвиг по алфавиту на одну букву: так, например, «Б» шифруется как «В», «В» — как «Г» и т. д. При этом «Ѳ» декриптуется как «Я», а «I», аналогично с «Ѵ» — как «И». Буква «Й» игнорируется, твердый и мягкий знаки присутствуют в алфавите замены, но в исходном алфавите их нет (иными словами, они есть в криптотексте, но отсутствуют в расшифрованном). При этом Сомов сливал некоторые слова вместе, смешивал зашифрованный текст и открытый, русский и иностранный.
