Это заставило его зашифровать свой дневник — он был декрипирован и издан более чем полтора столетия спустя[224]. Сомов неоднократно перечитывал записки Пипса в разных изданиях[225]. Усердие, с которым он подражал избранному образцу в собственном дневнике, несмотря на желание писать иначе, вызывает изумление: «Прошлись [т. е. Сомов и Лукьянов] по avenue de l’Opéra, зашли за билетами Th[éâtre] de la Michodière и по бульвару до Madeleine’ы, где я сел в métro. Домой. Ждал визитеров и купил варенья и булочек к чаю. Разрезал купленные книги. (Отмечать такие подробности в дневниках, кажется, идиотично. Впрочем, и Samuel Pepys делал подобное.)»[226].
Как и в случае со старыми мастерами в изобразительным искусстве, Пипс представлялся Сомову величиной, уровня которой он только временами чаял достичь. Отсюда все то же отчаяние, хотя и по другому поводу: «Как беден и однообразен мой дневник! Стоит ли писать об этих незначительных мелочах моей жизни, не героической, незаметной: ел, пил чай, кофе, читал то или это, купил себе очки, “Eau de Lubin”[227]! Samuel Pepys, с которым я, казалось мне, встретился и дневники кот[орого] похожи на мои по стилю, все же куда интересней и наблюдательней. Вот разве только мои амуры! Меф[одий] часто меня высмеивает за дневник. Я ему очень редко читаю из него»[228].
Еще удивительнее желание Сомова воспользоваться именно шифром, чтобы уберечь дневник от преждевременного чтения: во Франции конца 1930-х можно было найти более простое решение этой проблемы (например, поместить дневник в банковский сейф, предварительно оговорив условие не вскрывать его раньше определенного срока, а код от сейфа передать кому-либо из друзей). Для Пипса интерес к криптографии естественен: его жизнь пришлась на время ее расцвета. Как один из высших военных чиновников Британии он просто не мог не обращать внимания на проблемы армейского шифрования, тем более что для их решения часто привлекались друзья Пипса и его товарищи по Королевскому обществу — достаточно назвать имена Д. Валлиса и И. Ньютона. Конечно, Пипс использовал для шифрования своего дневника намного более сложные алгоритмы, чем метод, которым пользовался Сомов. Изумительнее всего то, что последний, не имевший способностей к сколько-либо сложным вычислениям и всячески их избегавший[229], со шпаргалкой корпел над перестановкой букв.
Дневник Сомова обречен на сравнение с другим известным литературным документом эпохи — записками Кузмина, ведь связь между авторами, пусть и короткую, не замечать невозможно, да и гомосексуальный эрос per se довольно редок для русской дневниковой прозы 1910—1930-х. На первый взгляд, дневники в самом деле роднит структурная и тематическая близость — в обоих случаях это ежедневные записи, наполненные разнообразными, порой причудливыми, деталями. Кузмин часто читал друзьям отрывки из своего дневника (в том числе Сомову), поэтому нетрудно соблазниться и назвать сомовские записки подражанием не только пипсовским, но и и кузминским. Нельзя игнорировать и совершенно пророческий диалог между художником и поэтом, запечатленный в дневниках последнего: «Я спрашивал у К<онстантина> А<ндреевича>: “Неужели наша жизнь не останется для потомства?”. — “Если эти ужасные дневники сохранятся — конечно, останется; в следующую эпоху мы будем рассматриваемы как маркизы de Сад”»[230].
Тем не менее различия между дневниками преобладают над сходством. Дело не только в изысканности письма Кузмина — над нелепостью некоторых фраз Сомова улыбнется даже самый нетребовательный читатель. Дневниковая проза Кузмина по существу психологична, эротические сцены для него — средство описания переживаний, не всегда непосредственно связанных с чувственностью.
Эмоциями автора наполнен весь текст, его переживаниями проникнута любая подробность. Фокус внимания художника Сомова, обладателя чудесного декоративного дара, находится не внутри, а снаружи — на поверхности событий, объектов, а также — не в последнюю очередь — мужских тел.
Текст нашей публикации сверен с оригинальной рукописью дневника, хранящейся в отделе рукописей Русского музея (ОР ГРМ). Все архивные шифры приведены согласно описи фонда 133 ОР ГРМ. В этот том вошли следующие тетради: ОР ГРМ. Ф. 133. Ед хр. 117–128.
Дневник публикуется в соответствии с современными нормами пунктуации и орфографии с сохранением значимых особенностей авторского стиля.
Повторы слов, орфографические и грамматические ошибки исправлены в тексте; в отдельных случаях авторское написание приведено в подстрочных примечаниях. Архаизмы и характерные искажения сохранены. Представляется важным обратить внимание на непривычные для современного русскоязычного читателя падежные окончания некоторых заимствованных из иностранных языков слов. В дневнике Сомова они того же рода, что и в языке заимствования. Так, chianti (кьянти — итал.) в дневнике мужского рода, а gare (вокзал — франц.) — женского.
