26 сентября. Первый погожий день после убийственной слякоти. Был у меня Ал. Ив. Пантелеев, и мы пошли с ним на Неясную поляну. За нами увязались веселые дети: Леночка Тренева, Варя Арбузова, Леня Пастернак и еще какие-то — шестилетние, пятилетние, восьмилетние веселой гирляндой — тут драка не драка, игра не игра. Барахтаются, визжат, цепляются — в каком-то широком ритме, который всегда дается детям осенью, в солнечный день — подарили мне подсолнухов, оборвали для меня всю рябину — и мне вдруг после страшно тяжелой похоронной тоски стало так весело, так по-детски безбрежно и размашисто весело, что, должно быть, А. И. с изумлением смотрел на этот припадок стариковской резвости. <…>
13 октября. Ночью выпал снег. И хотя просвечивает солнце, снег держится упорно на деревьях и на ярко зеленой траве. На этой неделе я пережил величайшую панику и провел несколько бессонных ночей. Дело в том, что я получил за подписью Головенченко (директора Гослитиздата) приглашение на заседание Редсовета — причем на повестке дня было сказано:
1. Решение ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» и задачи Гослитиздата.
2. Обсуждение состава сборников избр. произведений Н. Н. Асеева и И. Л. Сельвинского и третьей книги романа В. И. Костылева «Иван Грозный».
3. Обсуждение плана полного собр. сочинений Некрасова.
Таким
образом, моя
работа над
Некрасовым
должна будет
обсуждаться
в качестве
одной из иллюстраций
к речи тов. Жданова
о Зощенко, Ахматовой
и проч. Я пришел
в ужас. Мне
представилось,
что на этом
митинге меня
будут шельмовать
и клеймить за
мои работы над
Некрасовым
и в качестве
оргвыводов
отнимут у меня
редакцию сочинений
Некрасова, и
мне уже заранее
слышалось
злорадное эхо
десятка газет:
«Ай да горе-редактор,
испоганивший
поэзию Некрасова».
Это была вполне
возможная
награда за
35-летний мой
труд, и мне
представилось,
что именно
такова должна
быть подготовка
к юбилею Некрасова.
Бессонница
моя дошла до
предела. Не
только спать,
но и лежать я
не мог, я бегал
по комнате и
12 ноября. Сегодня мы переезжаем в город. С самой нежной благодарностью буду я вспоминать эту комнату, где я ежедневно трудился с 3—4 часов утра—до 5 вечера. Это самая любимая моя комната из всех, в каких я когда-либо жил. Это кресло, этот круглый стол, эта неспорая и вялая — но бесконечно любимая работа, как они помогали мне жить. <…>
Фадеев
ведет себя по
отношению ко
мне изумительно.
Выслушав фрагменты
моей будущей
книги, он написал
4 письма: два
мне, одно Симонову
в «Новый мир»,
другое Панферову
— в «Октябрь»,
хваля эту вещь10;
кроме того,
Он переутомлен, у него бессонница, работа сверх головы, прочитывает груды чужих рукописей, одни приемы в Союзе отнимают у него десятки часов, но — грудь у него всегда вперед, движения очень четки, лаконичны, точны, и во всем, что он делает, чувствуется сила. <…>
13 ноября. Утром вбегает Женя:
— Радость! Радость!
И показывает новый номер «Мурзилки», где нет «Бибигона»!11 «Бибигона» оборвали на самом интересном месте, причем — и рисунки Конашевича стали лучше! Главное, покуда зло торжествует, сказка печатается. Но там, где начинается развязка,— ее не дали детям, утаили, лишили детей того нравственного удовлетворения, какое дает им победа добра над злом.
18 ноября. У руководителей Союза писателей — очень неподвижные лица. Застывшие. Самое неподвижное — у Тихонова. Он может слушать вас часами и не выражать на лице ничего. Очень неподвижное у Соболева. У Фадеева, у Симонова. Должно быть, это — от привычки председательствовать. Впрочем, я заметил, что в нынешнюю волевую эпоху вообще лица русских людей менее склонны к мимике, чем в прежнее время. Мое, напр., лицо во всяком нынешнем обществ. собрании кажется чересчур подвижное, ежеминутно меняющимся, и это отчуждает от меня, делает меня несолидным.
Вчера сдал наконец статейку о Некрасове в «Новый Мир». Симонов работает в журнале очень много: вчера весь день сидел в редакции, запершись с Кривицким.. Вот сколько инстанций прошла моя статья: с нею познакомились Фадеев, Симонов, Н. И. Замошкин, Бровман, завтра прочтет Кривицкий — и, конечно, это только начало12. <…>
23 ноября. <…>
Я дал в «Огонек» открытое мною стихотв. Некрасова:
Администратор оступился,
Писатель глупость сочинил,
Ура! весь город оживился,
Как будто праздник наступил —
и т. д.
