Ступникер возвратил мне его, т. к. «могут найти параллели»!!! Стихотворение написано в 1867 году.
В «Литгазете» завтра идет моя статья. «Белинский о поэме «Несчастные» — первое мое выступление в печати после «Бибигона»! <…>
29 ноября. Пятница. Сегодня опубликован список членов Некрасовского комитета. Еще вчера вечером Фадеев не знал об этом. Он сказал мне: «Очевидно, правительство решило не устраивать 125-летнего юбилея. Будет только 150-летний».
А сегодня утром звонит: К. И., юбилейный некрасовский комитет состоится. Вы включены. Что делать? Кто должен быть докладчиком? Лебедев-Полянский? Еголин, как нарочно, в Сочи (я послал ему молнию), а Твардовский улетел в Болгарию. Все были уверены, что некрасовского комитета не будет.
Сегодня в «Литгазете» в первый раз новый редактор Ермилов — приступил к исполнению своих обязанностей. Я поднялся на 3-й этаж — в самую гущу заседания — увидел Е. И. Ковальчик, Брайнину и др. Ермилов сказал «вас интересует ваша статья? Она пойдет. Мы прочли ее — отличная статья». Между тем статья слабоватая — и найденные мною стихи Некрасова плохи: явный черновик!13 Позвонили из «Известий», не дам ли я статейку о Некрасове. <…>
15/XII. У Лиды болят глаза — лопнул сосуд. Симонов (К) предложил ей заведывать стихами в «Новом мире». <…>
20/XII. Вчера читал в клубе им. Серафимовича при каком-то военном заводе. Клуб огромный, коридоры, лестницы, плакаты. Сцена величиною с Казанскую площадь. Я долго отказывался, но меня Христом богом молили какой-то артист Николаев, какая-то девица из Филармонии и жена Николаева (как потом оказалось): «У нас уютно, у нас так жаждут, так жаждут… Вся интеллигенция завода… инженерно-технический состав… Будьте так великодушны…» Я согласился. Продержал корректуру своей статейки для «Нового мира», (котор. мне не нравится, т. к. она вся написана во время бешеной травли меня Детиздатом — невдохновенно и робко) — и не мог отдохнуть, так как меня посетил Заболоцкий, потом — И. А. Груздев по поводу Некрасова,— я никак не мог досидеть дома и поговорить с Груздевым как следует, так как ждет «актер Николаев». Не выпив чаю, сбежал вниз — нет Николаева! Он прибыл через полчаса в маленькой машине со своим шофером, которому он платит 1200 (как он сообщил потом) — бобровый воротник, бобровая шапка — везет меня в клуб — приезжаем: в огромном зале человек 50— не больше — холодно! — «куда же натопить такую махину» — я в дурацких валенках, в порванном пиджаке — на огромной сцене со своими бумажками — о семантике и мелодике Некрасова. Никто не слушает, разговаривают, ходят.<…>
Вечером
к Збарским. Он
сейчас из Парижа.
Загорелый,
усталый — показывал
вырезки из
парижских
газет, где Zbarsky,
Zbansky и даже
Zvarski и
проч.
Рассказывал,
как любят нас
французы и как
разрушен Кенигсберг;
какие руины
в Берлине — и
взялся устроить
меня в онкологический
институт на
операцию. И я
вдруг почувствовал
радость, что
у меня рак, и
что мне скоро
уйти из этого
милого мира,
я почувствовал,
что я и вправду
— страдалец
— банкрот —
раздавленный
сапогом неудачник.
Абсолютно ни
в чем невиновный.
Я вспомнил свою
жизнь — труженическую,
вспомнил свою
любовь — к детям,
к книгам, к поэзии,
к людям, вспомнил,
как
Лег в 9 час. вечера; спал до 11. 45.
Разбудили застенные новогодние вопли. Попили мы с М. Б. чаю — и я засел за корректуру глупейших некрасовских пьес.
Сегодня придет ко мне Юлиан Гр. Оксман, только что вернувшийся из ссылки. <…>
15 февраля.
[в больнице —
