Дневник. 1941-1943 полностью

Разыскал общественницу, она меня направила к продавщице, обслуживающей семьи военнослужащих; очередь всего три человека. Продавщица оказалась очень милая, предложила мне подождать колбасы, которую принимают. Я получил за 2 месяца почти 3 к[ило]г[рамма] вареной колбасы, 800 гр[аммов] сливочного масла, макароны.

Вернувшись домой, поспал часа два (а надо было укладываться, а не спать!) и в 9½ пошел звонить.

Оказывается позвонил я слишком рано. Тук еще ничего не знал, о моем деле ему не было доложено, а Плохотин сказал, что он не успел, т[ак] к[ак] Тук только что пришел. Предложил звонить через час, а на мое возражение о невозможности этого, сказал, что я могу позвонить завтра в 9 ч[асов]. Все мое поведение, как выяснилось потом, было чрезвычайно опрометчиво. Правда, оно об'ясняется тем, что в разговоре со мной Плохотин сказал, что билеты мне дадут скорей всего на 15-ое число.

Итак, я вернулся домой и напившись чаю преспокойно лег спать. Если б я только предвидел следующий день!..

 12. Ужасный день, о котором я никогда не забуду...

Утром побрился и вместо того, чтобы звонить Туку (я знал, как это трудно) отправился в Турксиб, где был в 9¹⁰. Пропуск к Туку мне дали с его разрешения. После двадцатиминутного ожидания, попадаю в кабинет, где застаю Тука и Плохотина. Тук мне вручает ходатайство о провозе дополнительного багажа с разрешительной резолюцией и говорит о том, что билеты {на сегодня} я получу на горстанции у нач[альника] ст[анции] Чеботарева.

Пылкая благодарность, вылетаю из кабинета, даже забыв визировать пропуск. Возвращаюсь, снова бегу вниз.

Забыл упомянуть: я сказал, что сегодня мне выехать трудно.

— Надо выехать, — говорит Тук, — потом билеты не получите.

— Постараюсь! — весело ответил я и поспешил к Гершфельду.

— Прощаюсь, ангел мой, с тобою! — закричал я, ворвавшись к ним в номер.

— Как? — изумленно спросил Гершфельд.

Я об'яснил положение. Видимо, Гершфельду стало очень неловко. Он прежде так много нахвастал, столько говорил о своих связях, о том, что ему билеты достать и устроить багаж ничего не стоит, затем столько времени водил меня и, наконец, направил к мужу кассирши (хотя и это шанс, когда нет никаких других) и вот, оказывается, я сам устроил все без него, да еще как нельзя лучше и быстрее!

Правда, свое поведение он об'яснял тем, что у них разладились отношения с Турксибом, который требует с них один вагон, в котором размещается «Дойна». Но мне то от этого не легче.

В общем, он забормотал:

— Это, наверное, Ленский там говорил...

Впрочем, он сам понял, что это жалкое об'яснение и смущенно замолчал. Я просил его написать отзыв о моей работе (этого я добивался целый месяц!) и он опять отказался писать (он в это время писал ноты) и обещал сделать к часу дня, когда я зайду вторично. С тем я и ушел.

Прихожу к Чеботареву на горстанцию, в кабинете полно народу, все чающие движения воды. Обратился к нему вне очереди, он навел справки, оказалось за мной забронировано два места в международном вагоне!

Как мне вредит эта вечная недооценка самого себя и своих возможностей! Это, наверно, наследие моего бедного, забитого прошлого, эпохи царизма, когда боялся всякого полицейского.

Теперь, я писатель, а это «звание» высоко ценится в Советском Союзе (правда не всегда, напр[имер] в ССП Казахстана оно ничего не стоит!). Мне надо было итти прямыми путями, как я и сделал в конце концов, а я, вместо этого вел переговоры с разными Фурманами и Ленскими (Тут тоже есть смягчающее обстоятельство — нам все уши прожужжали разговорами о том, что билеты достать чрезвычайно трудно, что на это надо употребить недели...)

Итак — международные места! Но почему два? Тут очевидное недоразумение. Я прошу Чеботарева позвонить, но он мне советует лучше самому пойти в Турксиб. Бегу рысцой, вспотел, как мышь (набеду, надел под пальто теплушку, а день очень теплый).

С трудом добился вторичного пропуска к Туку. Причиной недоразумения послужилое мое выражение в ходатайстве от ССП: «с женой и малолетним сыном». Тук написал Чеботареву записку, где предлагал устроить нас всех трех в двухместном купе международного вагона или же дать мне место в другом вагоне.

Опять лечу вприпрыжку к Чеботареву. Он ворчит:

— Что я здесь могу сделать? Вопрос еще не выяснен. Приходите в час или в полвторого, тогда будет известно, какие места освободятся...

Пошел домой, но предварительно зашел в ССП; узнал неприятную вещь: оказывается, у кассирши нет рейсовых карточек, она только пойдет сегодня их получать... Порядочки!

Прибежал домой, всполошил Галюську заявлением о том, что мы сегодня уезжаем!

Немного помог в укладке и опять пустился в поход. Занес книги в Пушк[инскую] б[иблиоте]ку (последний комплект прочит[анного] мною «Вестн[ика] Ин[остранной] Лит[ературы]»), попрощался с симпатичной библиотекаршей Ал[ексан]дрой Ивановной. Затем к Гершфельду, отдал наушники, отзыв, конечно, не был готов. Произошел довольно резкий разговор, в результате которого отзыв я получил (правда, не совсем меня удовлетворяющий). Распрощались.

Зашел на почтамт, перевел газеты на имя Курочкина.